Мой чужой дом

На меня глядит пустой письменный стол, а за ним… неожиданно мелькает тень.
Барахтаясь в волнах, я кое-как смаргиваю соленую воду и всматриваюсь в недра дома. Конечно же, это игра света! Необычный блик. Потому что теперь странной тени не видно.
Дом на вершине скалы я впервые увидела с Флинном, когда мы приехали в Корнуолл представиться десятидневному Дрейку. Фиона тогда пребывала в полном шоке: ей, похоже, не верилось, что пронзительно орущее крошечное розовое создание с крепко сжатыми кулачками – ее дитя. Она будто в трансе бродила вокруг дома в рубашке с засохшими пятнами от просочившегося молока, с пеленкой через плечо.
  
Однажды вечером я заглянула в детскую: сестра устало трясла ребенка.
– Возьми его, – жалобно взмолилась она при виде меня.
Прижав малыша к груди, я аккуратно обхватила ладонью изгиб крошечной спины и низким шепотом принялась напевать вспомнившуюся песню, которой нас давным-давно учила мать. Плавная мелодия успокоила ребенка. Я прижалась губами к мягкому пушку на его макушке, глубоко вдохнула запах, и меня, точно жар, охватил прилив тоски.
Фиона наблюдала за мной, неподвижно замерев в дверях детской, в ее глазах блестели непролившиеся слезы.
– Я даже не могу унять его плач!
– Ты отлично справляешься, просто измучена. Иди, вздремни. Я тебя разбужу, когда он проголодается.
Однако сестра невидяще смотрела в пустую кроватку, словно меня и не слышала.
– Сколько же вопросов хочется задать маме… Она ведь сама справлялась. С нами двумя. – Фиона покачала головой. – Отец ушел через полтора месяца после твоего рождения. Даже не представляю… Мама – настоящая героиня, а я никогда… никогда не говорила, какая она… потрясающая… только сейчас… – Она растянула губы в подобии улыбки. – Я безумно по ней скучаю!
– Знаю… – прошептала я.
Появление Дрейка напомнило, что жизнь и смерть всегда идут рука об руку, обострив боль от утраты матери. Как бы она любила этого малыша! Укачивала бы, восторгалась бы крохотными розовыми пальчиками, одевала, раздевала, купала. Как бы она о нем заботилась! Стирала одеяльца, испачканные ползунки, пеленки. Готовила бы еду, забивала бы продуктами холодильник, выбрасывала мусор, складывала постиранные вещи… Она восхищалась бы ловкостью Билла в обращении с памперсами и стерилизатором. Она сразу поняла бы по виду Фионы, что та валится с ног от недосыпа и что ее послеродовая депрессия принимает серьезный оборот.
Она знала, каково быть матерью, поэтому выкладывалась бы по полной.
Я старалась, как могла, заменить ее Фионе, но каждый раз, когда брала Дрейка на руки, ощущала новый приступ тоски. Мне явно требовался перерыв. Однажды я складывала выстиранную детскую одежду, а Флинн вдруг забрал у меня гору белых шапочек, тонких кофточек и распашонок, сжал мои пальцы и сказал:
– Давай прогуляемся.
По извилистому тротуару мы направились в сторону пляжа и случайно вышли на крутую тропу, ведущую к небольшой скалистой бухте.
Место казалось знакомым. Перед глазами всплыла смутная картинка из далекого прошлого: пикник; красные кисточки расстеленного на песке покрывала; на покрывале сидит мать и, прикрыв лицо от солнца ладонью, любуется окружающими красотами. Мне даже вспомнились мокрые черные камни, открывшиеся после отлива.
По пути вниз Флинн сказал:
– Скоро и наша очередь наступит.
Просунув руку в задний карман его джинсов, я прижалась к его плечу.
– Уже год прошел…
– Наверное, пора заглянуть к доктору?
От подобного предложения я напряглась и слегка отстранилась. Впрочем, меня посещала та же мысль.
Достигнув дальнего края бухты, мы заметили на вершине скалы приземистый рыбацкий домик.
– Какой вид!
– Смотри, там вывеска! «Продается», – оживился Флинн, указывая на торчащий красный знак.
Хозяйка дома, пожилая медсестра, не возражала против визита молодой пары, внезапно постучавшейся в дверь, и пригласила нас зайти. Коттедж дышал на ладан: крыша провисла, обои закручивались по краям, – и, тем не менее, было в нем какое-то очарование.
Уже на улице, когда мы остались наедине, Флинн заговорщически произнес:
– Только представь, как здорово тут жить… – Он развернул меня лицом к морю, обнял за талию и положил подбородок на мое плечо. – А мы могли бы тут жить, правда?
Аванс за книгу уже лежал на банковском счету, и у Флинна имелись сбережения из семейного наследства.
– Да, могли бы. Но ведь это Корнуолл. Как же твоя работа?
– Арбористом можно устроиться где угодно, – ответил он. – Тебе явно хочется здесь поселиться. Поближе к сестре и Дрейку. Верно?
В уме пронеслась череда хаотичных мыслей: утомленная Фиона, баюкающая новорожденного сына, мечты матери о домике на морском берегу, случайно обнаруженный рыбацкий коттедж, случайно оказавшаяся дома хозяйка… Сказочные совпадения!
– Верно, – согласилась я с Флинном. – Ужасно хочется!
Спустя двенадцать недель мы получили ключ и въехали в дом. Спали тогда на расстеленном на полу матрасе, а между делом строили планы на будущее. Что нам понадобится? Немного краски. Дровяная печь. Новые шторы. Новый ковер. Вот, собственно, и все.
Я плыву, глядя на возвышающийся на скале дом. Интересно, удалось бы спасти наш брак, если бы мы придерживались изначальной задумки и я не помешалась на ремонте?
Теперь я абсолютно одна в прекраснейшем доме, который больше не могу содержать, да и карьера моя, похоже, балансирует на краю скалистого обрыва.
Трясясь от холода под купальным халатом, я взбираюсь по вырубленным в камне темным ступеням. На их фоне ноги выглядят бледными и бескровными. Влажные волосы липнут к шее. Скорей бы под теплый душ.
На узкой тропинке у дома мою обнаженную щиколотку цепляет гонимый ветром пластиковый пакет. Ухватить пакет не получается: порыв ветра надувает его, словно парашют, и несет прочь. Я бегу следом в конец участка – и останавливаюсь как вкопанная.
Подъездная дорожка засыпана мусором: грязные бумажные полотенца, пустые жестянки, пластиковые коробки, картонные упаковки – все на гравии. Несколько газетных страниц висят на заборе, остальные пританцовывают в воздухе; мимо пролетает мятый блокнотный листок. У края дорожки лежит перевернутый контейнер для мусора, крышка валяется рядом. Ветер, конечно, сильный, но не до такой степени, чтобы опрокинуть контейнер.
Я торопливо иду по острым камням к источнику беспорядка; не без усилий, но мне удается поставить контейнер на место. Завязав распустившийся на купальном халате пояс, я начинаю собирать мусор. Мокрые волосы бьют по лицу, оставляя на коже свежую соль, и я нервно заглаживаю их назад. Чем дальше, там сильнее ощущение, что за мной наблюдают.
На другой стороне дороги, на крыльце родительского дома с сигаретой в руке стоит Марк.
– Это лисы! – громко говорит он, тушит сигарету о стену и, развернувшись, исчезает внутри.
От изумления у меня открывается рот. Мне не снится? Взрослый человек взял и спокойно рассыпал мусор?
Я так ошарашена, что меня разбирает смех. Неужели это из-за сноса рыбацкого коттеджа – месть за испорченный вид из окон фамильного дома? Я вспоминаю, как через полгода после покупки мы зашли в гости к Фрэнку и Энид. Это было ужасно! Когда я развернула чертежи на кухонном столе, Фрэнк, побагровев, закричал страшным голосом:
– Вы говорили, что реставрируете дом, а не перестраиваете!
Реакция соседей меня встревожила, однако друзья наперебой возмущенно твердили, что вид из окна никому не принадлежит и любой другой покупатель сделал бы то же самое. Конечно, говорили они правильно, но жар вины то и дело приливал к моим щекам.
  
Энид, теребя край кардигана, отошла к окну и устремила взгляд на море, будто спеша налюбоваться им, пока есть время. В тот миг я едва не отказалась от своей затеи.
Я заканчиваю собирать мусор и тащу контейнер в конец дорожки на место. Будь на моем месте Фиона, она отправилась бы прямиком к соседям и потребовала от Марка извинений, у меня же на борьбу нет сил.