Мой чужой дом

– Может, погуляем, когда закончишь смену?
Мне шел двадцать пятый год, а я словно заблудилась в этом мире. Трудилась посменно в кафе и барах, спала когда придется, из съемной квартиры выходила разве что на работу. Будто из морской глубины, я наблюдала за жизнью других людей – в моей ничего не происходило. Я потеряла связь со школьными друзьями, отдалилась от матери и Фионы. Я не знала, кто я и чего хочу, пока весенним утром, во вторник, в наше кафе не заглянул Флинн Филдинг со скейтбордом в руках. И я вынырнула на поверхность. Воздух! Я могу дышать!
  
Фиона прислоняется к моему плечу.
– Так почему вы все-таки разводитесь? Напомни-ка.
Я бросаю на нее убийственный взгляд: не начинай.
– Знаешь, о чем я думаю? – продолжает она, пока я прикрепляю фото на место.
– Опять двадцать пять.
– Пора бы тебе заняться личной жизнью, сходить на свидание…
– Я думала, мне надо завести собаку, – саркастично замечаю я.
– Сходи на свидание с владельцем собаки.
– Я сама разберусь, что мне делать.
С вином в руках мы идем в гостиную и располагаемся на диванах. В комнате так тепло, что я внезапно зеваю, веки тяжелеют, хотя еще и десяти нет.
– Расскажи лучше об арендаторах. Какие они люди?
– Что?
– Ну, Джоанна и ее семья, – поясняю я. – Которые арендовали мой дом. Ты же передавала им ключи? Как они тебе показались? Не похожи на маньяков – колотильщиков пресс-папье?
По лицу Фионы пробегает тень. Она сосредоточенно изучает ножку бокала.
– Да вроде нормальные.
Однако я хорошо знаю свою сестру.
– Что ты скрываешь?
– Ничего.
– Фиона…
Спустя три-четыре секунды она наконец поднимает на меня взгляд.
– Слушай… прости… Я их не видела.
– Что?!
– Как мы и договаривались, я пришла к ним утром в день приезда, но их не оказалось дома… – неохотно рассказывает Фиона. – Я оставила им записку с моим номером телефона. Собиралась заглянуть на неделе, но дела, как-то закрутилась, и…
– Ты же говорила, вы встречались! Ты говорила, ты их видела! – Моя рука непроизвольно, с силой, хлопает по подлокотнику дивана – неожиданно даже для меня.
Не очень-то сестра дотошна в делах, которые не сулят выгоду непосредственно ей.
В ванной Фионы, в ярком свете потолочных ламп я смотрю на свое отражение. Вид у меня замученный. Мешки под глазами превратились в темные синяки. Впрочем, я уже усвоила: жаловаться на усталость матери малыша, которая провела с ним неделю один на один, строго запрещено.
Я мою руки. Совсем забыла, что кран с холодной водой брызгает в стороны – весь топ в пятнах. Я быстро закрываю воду и, не найдя полотенца, вытираюсь о висящий на дверях купальный халат.
В те времена, когда мне казалось, что аванс за книгу никогда не закончится, я предложила Фионе оплатить ремонт в ванной, но она одарила меня одним из своих надменных, убийственных взглядов, отбив охоту выступать с подобными идеями впредь. В целом мне здесь даже нравится. Шампуни-кондиционеры на краю ванны и пластиковые утята с игрушечными корабликами, торчащие из закрепленной на кафеле сетки, наполняют помещение уютом. В отколотую кружку втиснуты зубные щетки, в тазу – холмик прихваченных из гостиниц миниатюрных гелей для душа. Никаких встроенных шкафов для банных и туалетных принадлежностей, никаких плетеных корзин с аккуратно сложенными полотенцами. Сразу видно: здесь живут – и в этом своя притягательность.
Мне часто приходит мысль, что коллеги Фионы, привыкшие к ее прямоте и высокой эффективности, сильно удивились бы, зайди они к ней в гости. Дома у нее будто открывается вентиль, чтобы сбросить давление рабочей жесткости и въедливости, – такой здесь царит хаос.
В этом мы с ней противоположности. Мой дом – святилище, храм порядка и лаконичности. Каждая вещь на своем месте, что создает ощущение безопасности и покоя.
А вот в остальном у меня полный хаос…
На лестничной площадке я задерживаюсь у приоткрытой двери в комнату Дрейка. Наверное, лежит себе в теплой пижаме, тихонько посапывает, от шейки вкусно пахнет печеньем… На душе становится радостно. Так и тянет прокрасться в спальню, поправить одеяльце и проверить, на месте ли соска. Пожалуй, не стоит – вдруг разбужу. Фиона целый час его укладывала. Не дай бог снова поднять ее на ноги: в гневе она страшна.
Комната напротив озарена светом настольной лампы: кабинет сестры, бывшая кладовка и будущая детская – если Фиона когда-нибудь решит обзавестись вторым ребенком (точнее, никогда). На письменном столе, будто смытый волнами груз, громоздятся кипы бумаг, статьи, блокноты, а над всем этим хламом парит монитор компьютера.
Фиона много лет работала в Лондоне журналистом, специализируясь на смелых разоблачениях специалистов-отраслевиков. Словно гончая, она брала след и шла по пятам тех, кто незаконно переводил со счетов деньги, уклонялся от налоговых выплат или выказывал малейшую пристрастность к подчиненным. Ею двигало обостренное чувство справедливости, так что, несмотря на напряженный, ненормированный график и мощную нагрузку, сестра на этом поприще процветала.
Переезд в Корнуолл и рождение ребенка стали для Фионы не осознанной сменой направления, а скорее принудительным разворотом на сто восемьдесят градусов, с визгом тормозов и сожженными об асфальт шинами. Усидеть на двух стульях было невозможно. Контакты, интервью, источники информации, которые задавали ей топливо, остались далеко в Лондоне.
Работа всегда стояла для Фионы на первом месте, поэтому мы с Биллом очень обрадовались, когда на первый день рождения Дрейка, убирая после праздника со стола тарелки, сестра вдруг объявила, что планирует работать из дома копирайтером.
Теперь ее часы посвящены поиску идеального слова или красноречивого оборота, которые произведут впечатление на потребителей продукта и привлекут внимание к бренду. Над письменным столом висит доска с приколотыми булавками указаниями, картинками и краткими пожеланиями клиента относительно выбора слов. В самом центре открытка. Узнаю свой почерк: «Ты бесстрашная и талантливая! У тебя все получится! Желаю острого пера и быстрой мысли!»
Я улыбаюсь. Так трогательно, что сестра повесила мою открытку над рабочим местом.
Позади скрипит половица.
– Не очень похоже на морской пейзаж, да? – В дверном проеме стоит Фиона.
– Мне приятно, что она именно здесь.
– Кто? Куда ты смотришь?
– Ты сохранила мою открытку…
– Правда? Я и забыла, что повесила ее на доску.
Из-за спины Фионы раздается громкий плач:
– Мама!
Входная дверь распахивается, в дом заваливается Билл, а за ним облако холодного воздуха.
Он бросает на пол сумку, на сумку – пиджак. Пуговица на воротнике рубашки расстегнута, галстука нет.
– Эй, это случайно не вы та самая известная писательница? – Этой шутке уже сто лет, но Билл довольно улыбается. – Я заметил твою машину.
Он широко раскрывает мне объятия, так что на груди трещит рубашка; мы обнимаемся. От Билла пахнет автомобильным освежителем воздуха, мятой и – едва уловимо – сигаретным дымом. Сестра бросила курить шесть лет назад и Биллу запретила, но нам известно, что он иногда втайне ото всех позволяет себе сигаретку-другую. Впрочем, как и Фиона.
«Курить намного приятнее, когда делаешь это украдкой, – призналась как-то она. – Ощущение, будто ходишь по острию ножа».
– А где твоя прекрасная сестра? – весело интересуется Билл.
– Наверху. Дрейк проснулся.
– Ясно. – Его взгляд упирается в меню еды на вынос. – Фиона опять наготовила тебе роскошных яств?
  
– Ага, чудесные индийские блюда. Прости, мы не думали, что ты вернешься так рано, ничего тебе не оставили.
Билл направляется на кухню, я следом.
– Мне достаточно… только этого! – Достав из холодильника бутылку пива, он легко откручивает крышку и стукается горлышком о край моего бокала с вином. – За конец недели!