Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»

— Черт меня побери, если я это сделаю! — сказал спокойно Рейнольдс.
— Если вы этого не сделаете, то вам придется пройти через унизительную процедуру вставленных в нос трубок для насильственного питания, устало пояснил начальник тюрьмы. — Не будьте ребенком.
Рейнольдс выпил. То же сделал Янчи. Кофе был такого же вкуса, как и любой другой. Может быть, только крепче и горче.
— Настоящий кофе, — улыбнулся начальник тюрьмы, — но в нем также содержится химическое вещество, обычно известное под названием актедрон. Не обманывайтесь относительно его действия, джентльмены. В первые минуты вы почувствуете необыкновенный прилив сил, будто вы стали решительнее и смелее, настроены на сопротивление. Но дальше наступит сильная головная боль, головокружение, тошнота, невозможность расслабиться и состояние умственного смятения. Дозу, конечно, мы повторим. — Он посмотрел на помощника со шприцем в руках, кивнул ему и продолжил объяснение. — В шприце мескалин. От него наступает состояние, очень похожее на шизофрению. Вещество это, я полагаю, становится все популярнее среди писателей и художников западного мира. Для их собственной пользы, надеюсь, они не будут его принимать вместе с актедроном.
Рейнольдс уставился на него и усилием воли заставил себя не вздрогнуть. Было нечто зловещее, нечто ненормальное и бесчеловечное в этом спокойном, объясняющем с мягкостью, свойственной профессорской беседе, начальнике тюрьмы. Последнее делало его объяснения еще зловещее и бесчеловечнее, не оттого, что он вел разговор в намеренно-подобном духе, а потому, что в словах звучало ледяное монументальное безразличие к собеседнику. В его глазах чувствовался напор человека, который ни перед чем не остановится, занимаясь исследованиями, которым он посвятил свою жизнь. Для других соображений у него никакого иного объяснения гуманного характера не находилось...
Начальник тюрьмы снова заговорил:
— Позднее я введу вам новое вещество. Собственного изобретения. Я открыл его совсем недавно и еще не дал ему названия. Может быть, я назову его шархазазин, джентльмены. Или это будет слишком причудливо?.. Могу вас уверить, что если бы оно было у нас несколько лет назад, то наш добрый кардинал Миндценти не продержался бы и суток. А это гораздо меньше того, что он на самом деле выдержал. Сочетание действий всех трех веществ, после двух доз каждого, доведет вас до состояния полного умственного истощения и коллапса. После этого правда неизбежно выйдет наружу оттого, что мы добавим нечто, что для вас и будет истиной.
— Вы нам рассказываете все это... — медленно произнес Янчи.
— Почему бы нет? Предупрежденный в данном случае не становится вооруженным. Процесс необратим. — Спокойная уверенность слов начальника тюрьмы не оставляла ни малейшего сомнения в его словах. Он жестом отправил помощников в белых халатах и нажал кнопку на столе.
— Давайте, джентльмены. Настало время показать вам наши апартаменты.
Почти тотчас охранники появились в кабинете, отстегнули руки и ноги от ручек и ножек стульев, подняли их одним быстрым рывком, точным и тренированным, исключающим любую мысль о побеге, не говоря уже о самой возможности побега. Когда Янчи и Рейнольдс оказались на ногах, начальник тюрьмы первым вышел из кабинета. Два охранника шли по сторонам, а третий с пистолетом наготове замыкал шествие каждого из них. Предосторожности были абсолютными.
Начальник тюрьмы, возглавляя процессию, провел их через утоптанный снег двора, сквозь охраняемый вход внутрь здания с массивными стенами и забранными решетками окнами, провел по узкому, тускло освещенному коридору. В середине коридора имелась лестница из нескольких каменных ступеней, ведущих в мрачный подвал. Он остановился у ступеней, жестом подозвал одного из охранников и повернулся к пленникам.
— Последняя мысль, джентльмены, и последний свой облик, который вы унесете с собой в эти находящиеся внизу норы, где вам предстоит провести последние несколько часов на земле, вы еще будете помнить себя теми людьми, которыми вы сейчас являетсь. — Ключ щелкнул в замке, начальник тюрьмы толкнул ногой дверь и открыл ее. — Только после вас, джентльмены.
 
Ограниченные в движении цепями на руках и ногах, Рейнольдс и Янчи проковыляли в камеру, не упав с лестницы только потому, что держались за металлические перила. На койке лежал человек. Рейнольдс не удивился, увидев его: именно этого человека он и предполагал увидеть за дверью, когда начальник тюрьмы остановился у камеры. Это был доктор Дженнингс, изможденный и очень постаревший за эти три дня, когда Рейнольдс впервые увидел его. Он спал на грязном матраце, но тут же проснулся: Рейнольдс не мог сдержать внезапного чувства удовлетворения от вида старика, не потерявшего своей непримиримости. Этот огонь непримиримости загорелся в стариковских выцветших глазах, когда он встал с постели.
— Ну что, черт побери, означает это новое вторжение? — спросил он по-английски. Однако Рейнольдс заметил, что начальник тюрьмы понимает профессора. — Разве вы, чертовы бандиты, не поиздевались надо мной на этом уик-энде, чтобы... — Он умолк, разглядев Рейнольдса, и уставился на него. — Итак, эти чудовища поймали вас тоже?
— А как же иначе, — сказал начальник тюрьмы на безупречном английском и повернулся к Рейнольдсу: — Ведь вы преодолели весь этот трудный путь из Англии, чтобы повидать профессора. Вы его повидали. И можете сказать: «До свидания». Он скоро уезжает. Если быть точным, сегодня через три часа профессор отправляется в Россию. — Потом опять обернулся к Дженнингсу: — Дорожные условия в высшей степени скверные. Мы организовали специальный вагон, который прицепят к поезду. Вы убедитесь, что он достаточно комфортабельный. Поезд пойдет в Пекс.
— Пеке? — удивился Дженнингс. — Где, черт побери, находится этот Пекс?
— В ста километрах к югу отсюда, мой дорогой Дженнингс. Будапештский аэропорт временно закрыт из-за обильного снегопада и обледенения. Но по последним сведениям аэропорт в Пексе все еще открыт и действует. Там вас будет ожидать специальный самолет и... э... еще нескольких особых персон.
Дженнингс никак не отреагировал на слова начальника тюрьмы, а повернулся и посмотрел на Рейнольдса.
— Насколько я понимаю, мой сын Брайан прибыл в Англию?
Рейнольдс молча кивнул.
— А я все еще здесь?.. А?.. Вы проделали замечательную работу. Просто замечательную. Что, черт побери, теперь может произойти, одному Богу известно.
— Не знаю, как выразить свои сожаления, сэр. — Рейнольдс поколебался и решительно продолжил: — Есть еще одна вещь, которую вам следует знать. Я не уполномочен вам этого говорить, но к черту все полномочия. Операция вашей жены прошла на сто процентов успешно. И ее вы-здоровление уже почти закончилось...
— Что?!. Что вы говорите?!. — Дженнингс схватил Рейнольдса за лацканы кителя, и — хотя был на сорок фунтов легче молодого человека — стал трясти его. — Вы лжете! Я знаю, что вы лжете... Хирург сказал...
— Хирург говорил то, что мы посоветовали ему говорить, — резко оборвал его Рейнольдс. — Знаю, что это непростительно. Но было необходимо действовать — доставить вас домой. Все возможные рычаги должны были быть пущены в ход. Но теперь это ни черта не значит, поэтому вы вправе об этом знать.
— Боже мой!.. Боже мой!..
Рейнольдс ожидал совсем другой реакции от человека с репутацией профессора — ну, гнева и бешенства оттого, что его так долго и жестоко обманывали. А вместо этого Дженнингс рухнул на кровать, словно его ноги не могли держать тело, и сквозь слезы счастья моргал глазами.
— Это замечательно, просто не могу сказать вам, как это замечательно... Всего несколько часов назад я знал, что никогда не буду снова счастлив.
— В высшей степени интересно. Все в высшей степени интересно, — пробормотал начальник тюрьмы. — И подумать только, что Запад имеет наглость обвинять нас в бесчеловечности.
— Действительно, действительно, — подтвердил Янчи. — Но, по крайней мере, Запад не накачивает свои жертвы актедроном и мескалином.