Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»
— Он мертв?
— Жив. И в прекрасном состоянии. В данный момент он находится в счастливом неведении о том, что нам известно. Его направили на выполнение задания, чтобы оставить его на сегодняшний день в стороне от происходящих событий. Полагаю, полковник Гидаш пожелает провести его арест лично. Я ожидаю его здесь этим утром, не позднее. Майор Говарт будет схвачен, в полночь его будет судить военно-полевой суд на Андраши Ут. Его казнят. Но, боюсь, что не сразу.
— Конечно, — тяжело кивнул Янчи. — В присутствии каждого офицера и солдата АВО, находящихся в городе, он будет умирать понемножку, по капле в каждую секунду, дабы ни у кого не возникло искушения пойти по его следам. Дураки, слепые недоумки и дураки. Разве они не знают, что другого такого человека больше никогда не будет?
— Кажется, я согласен с вами. Но это не входит в круг моих непосредственных интересов. Ваше имя, мой друг?
— Сгодится Янчи.
— На данный момент. — Начальник тюрьмы снял пенсне и задумчиво постучал им по столу. — Скажите, Янчи, что вы знаете о нас, сотрудниках секретной полиции? О том, из кого она состоит, я имею в виду.
— Это риторический вопрос? Вы, очевидно, сами хотите ответить на этот вопрос?
— Да, я отвечу, хотя думаю, что вы должны уже были это знать. Почти все члены АВО, кроме небольшой группы, — стремящиеся к власти люди — тупицы, которые находят, что наша служба не предъявляет к ним высоких интеллектуальных требований. Это неизбежные садисты, которых сама их натура лишает возможности служить во всех других нормальных гражданских учреждениях и предприятиях. Профессионалы, долго работающие в этой сфере. Те самые люди, которые на службе гестапо тащили кричащих граждан из их постелей, теперь они делают то же самое для нас. Как и те, кто пропитан разъедающей злобой против общества. К последней категории относится и полковник Гидаш. Еврей, народ которого пострадал в Центральной Европе более, чем можно себе представить. Он является замечательным примером сотрудника АВО сегодняшнего дня. Конечно, существуют еще и те, кто верит в коммунизм, но они представляют небольшое меньшинство. Хотя и самые опасные. Их больше всего боятся, ибо они просто автоматы, управляемые только идеей государства. Их же собственные идеи на тему морали находятся в зачаточном состоянии или же вообще полностью отсутствуют. Таким является Фурминт. Как это ни странно, но таков же и Гидаш.
— Вы должны быть очень уверены в себе, раз так считаете, — медленно проговорил Рейнольдс, впервые сказав что-то в стенах этого здания.
— Зачем вы нам все это говорите? Разве вы сами не сказали, что напрасная трата времени — самое страшное преступление? — спросил Янчи.
— И всегда думаю так, уверяю вас. Позвольте мне продолжить. Когда мы подходим к деликатному вопросу завоевания доверия другого человека, все эти категории в перечисленном мною списке имеют общую для всех черту. За исключением Гидаша, все они являются жертвами идеи фикс, скрытого консерватизма и в какой-то мере искаженного догматизма. Они являются жертвой своих непоколебимых убеждений, что путь к сердцу человека...
— Избавьте нас от изложения банальных истин, — возмутился Рейнольдс. — Вы имеете в виду, что когда они хотят добиться правды у человека, то выбивают ее.
— Грубо, но восхитительно коротко, — проговорил начальник тюрьмы. — Это ценный урок экономии времени.
— Продолжая в том же духе, скажу, что была поставлена задача добиться вашего доверия, джентльмены. Если быть точным, добиться признания от капитана Рейнольдса, а от Янчи получить сведения об его истинном имени, а также сведения о способах действия и количестве членов его организации. Вы знаете сами, что все коллеги, которых я упомянул, пользуются почти одними и теми же неизменными методами. Верно? Белые стены. Яркие лампы. Бесконечно повторяемые вопросы с ловушками. Все это время от времени прерывается ударами по почкам, выдергиванием зубов и ногтей, применением различных клещей и совершенно отвратительными другими инструментами и методами, характерными для средневековых пыточных камер.
— Отвратительными... для меня, да, — пробормотал Янчи.
— Как бывший профессор нейрохирургии Будапештского университета и ведущих больниц города могу сказать, что для меня вся средневековая концепция допроса является в высшей степени отвратительной. Если быть откровенным, то допрос любого типа является отврати-тельным. Но я обнаружил в этой тюрьме уникальные условия наблюдения за нервными расстройствами пациентов. Никогда раньше у нас не имелось возможностей углубленно изучать исключительно сложные механизмы работы человеческой нервной системы. Сегодня меня могут за это проклинать, но будущие поколения по-другому оценят мою работу... Я не единственный медик, руководящий тюрьмой или лагерями заключенных, уверяю вас. Мы чрезвычайно полезны для властей... Они в меньшей степени полезны для нас, — добавил он. Помолчав, он улыбнулся почти застенчиво. — Извините меня, джентльмены. Мой энтузиазм по поводу работы порой заносит меня в сторону... Итак, ближе к делу. Мы осведомлены, что у вас есть информация, которую вы можете сообщить нам, причем она не будет вытягиваться из вас средневековыми методами. От полковника Гидаша я уже знаю, что капитан Рейнольдс самым решительным образом реагирует на страдания. В высшей степени вероятно, что с ним будет тяжело, если к нему применять физические методы воздействия. Что касается вас, — он внимательно посмотрел на Янчи, — не думаю, что когда-либо видел на человеческом лице печать такого количества страданий. Для вас само по себе страдание остается только тенью. У меня нет желания льстить вам, утверждая, что я не могу представить, чтобы вас могли сломить физические пытки. — Он откинулся в кресле, зажег длинную тонкую сигарету и задумчиво поглядел на них. Долго молчал, потом наклонился вперед. — Ну, джентльмены, пригласить стенографа?..
— Как вам будет угодно, — вежливо сказал Янчи. — Но нас очень огорчит, если мы будем знать, что истратим напрасно еще больше вашего драгоценного времени, чем до этого.
— Я и не ожидал другого ответа. — Начальник тюрьмы нажал. кнопку, что-то быстро сказал в микрофон и опять откинулся в кресле.
— Конечно, вы слышали о Павлове, русском физиологе?
— Полагаю, это святой покровитель АВО, — пробормотал Янчи.
— Увы, в нашей марксистской философии нет святых. Но под этим утверждением, как я с сожалением должен отметить, Павлов не подписывался. Но вы правы по существу. Он был первопроходцем во многих областях. Иногда он действовал грубо, но тем не менее самые утонченные из нас... э... те, кто ведет допросы, обязаны ему многим. И...
— Мы знаем все о Павлове, о его собаках, о его условных рефлексах и процессе разрушения, — грубо оборвал его Рейнольдс. — Эта тюрьма Шархаза вовсе не Будапештский университет. Не нужно нам читать лекцию об истории промывания мозгов.
Впервые расчетливое спокойствие начальника тюрьмы дало трещину, высокие скулы его порозовели, но он сразу же овладел собой.
— Вы, конечно, правы, капитан Рейнольдс. Для человека требуется, скажем так, философская отвлеченность, чтобы оценить... Но тут я опять отвлекаюсь. Я только хотел подчеркнуть, что на основе сочетания новейших разработок, сделанных нами, опираясь на физиологические методы Павлова и некоторых... э... психологических процессов, которые вам станут ясными со временем, мы достигаем совершенно невероятных результатов. — В энтузиазме этого человека было нечто леденящее кровь и пугающее. — Мы можем сломить любое человеческое существо, живущее на этой земле. Причем на человеке не останется ни единого шрама. За исключением неизлечимо больных психически, которые и так уже сломаны. Других исключений нет. Ваш тип англичанина, знакомый нам по описаниям произведений художественной литературы, с презрительно поджатой верхней губой, уверен, тоже сломается, как и все остальные. Усилия американцев в подготовке своих военнослужащих к сопротивлению, тому, что ваш западный мир так грубо называет промыванием мозгов, а мы давайте назовем это точнее — реинтеграцией личности, являются такими же напрасными, как и безнадежными. Мы сломали кардинала Миндценти за восемьдесят четыре часа. Мы можем сломать кого угодно... — Он прервал свою речь, когда трое в белых халатах с флягой, чашками и небольшим металлическим ящиком вошли в кабинет. Он подождал, пока они нальют в две чашки жидкость, которая была похожа на кофе. — Это мои помощники, джентльмены. Извините за белые халаты. Этот грубый психологический атрибут мы находим эффективным в работе с большинством наших... э... пациентов. Кофе, джентльмены, выпейте его.