Врачеватель. Олигархическая сказка
– Нина Сергеевна, – словно почувствовав это, продолжила беседу баронесса, – я о вас, и о вас, Евгения Андреевна, очень много знаю и не могу не испытывать к вам обеим огромного уважения, как, наверное, к одним из самых близких и преданных людей человека, который для меня, в моей невероятно долгой жизни, сделал самое главное – подарил надежду. Поверьте, я не могу быть ему врагом. Теперь обо мне и об этой девочке, – она провела рукой по животу. – Я с абсолютной уверенностью могу сказать, что между нами существует связь. Связь очень прочная, но в чем она – не знаю. И это сильно меня беспокоит. Тем более в преддверии родов. Если говорить о внешней форме наших с ней отношений – это полная идиллия. Но мне очень тревожно, и тревога эта растет с каждым днем.
– Может, ваши тревоги – это вполне нормально, – с пониманием отнеслась к сказанному баронессой Евгения Андреевна, – учитывая ваше нынешнее состояние.
– Нет, – госпожа Зямкина снова улыбнулась, – мое нынешнее состояние здесь совершенно ни при чем. Я вообще редко ошибалась, а тем более в таких делах. Плохо, что не смогу вам объяснить, а вы не сможете меня понять. Сочтете ненормальной, а мне бы этого не хотелось.
– Ну, я думаю, не такие уж мы круглые идиотки, чтобы чего-то там не понять из того, что вы нам могли бы рассказать, – куда более дружелюбным тоном произнесла Нина Сергеевна и при этом даже улыбнулась.
– Дело не в этом, Нина Сергеевна, – спокойно глядя на нее, ответила баронесса. – Это связано с миром, который существует и с нами, и в нас самих, и помимо нас. И который не подвластен ни нашему влиянию, ни нашему пониманию. Пока, во всяком случае.
– Ну допустим, – Нина Сергеевна взяла сигарету, но снова ее отложила, – нам, дурам, далеко до понимания высоких материй и параллельных миров, но что вы конкретно в этой ситуации посоветуете нам делать? Девочка-то, помимо нас и нашего желания, уже как свершившийся факт, с нами. И, как выясняется, прочно засела в одном из нас. Что посоветуете, если вы, действительно ему друг?
– Я ради этого и приехала. Главное, девочки, забыть на время о ее существовании. Так будет лучше прежде всего для Паши. Уверяю вас, скоро все должно само собой разрешиться. Потерпите немного. Ждать осталось недолго. Думаю, всего два месяца… Рада была вас видеть, но, простите, мне пора, – она поднялась со стула и, поравнявшись с Евгенией Андреевной, положила руку ей на плечо. – Вы абсолютно правы, Женя: он вас любит и очень мучается. Мучается, что не имеет возможности видеться с вами вне работы. Прощайте, девочки, – баронесса, как всегда, исчезла так же непонятно, как и появилась.
Тупо глядя друг на друга, женщины молчали, не в состоянии произнести ни слова.
– Вот и поговорили, – первой нарушила молчание Нина Сергеевна, закуривая сигарету. – Н у, что скажешь?
– Скажу, что она абсолютно права, и я верю каждому ее слову. Она не играет, я чувствую.
– Да? А что у нас через два месяца?
– Она должна родить.
Сев в машину, баронесса хотела завести двигатель, но резко отдернула руку от замка зажигания. Глядя перед собой в лобовое стекло, в сердцах процедила сквозь зубы:
– Твою мать!
Затем она медленно повернула голову в сторону мужчины, сидевшего на пассажирском сидении ее машины. Мужчины средних лет и средних параметров упитанности.
– Ну, и какого черта? – она пристально посмотрела в глаза Херувимову Ч.П., не скрывая явного раздражения.
– Прокатимся, Шумахер? – мило улыбался Петрович.
– В метро прокатишься. Для тебя, ненаглядный, более привычная среда. Вылезай.
– Ну не так быстро, баронесса. Все-таки давно не виделись. Неужели тебе трудно уделить жалких пять минут старому боевому товарищу? Мало того, что ты демиург, ретроград и изменница, ты еще и жестокая. Может, мне плохо, – он приложил руку к той части тела, где у нормальных людей обычно находится сердце.
– Зато мне хорошо, и тебе, мерзость, я не позволю портить мне жизнь. Понял? – она схватила пуговицу его плаща и резким движением оторвала ее. Вместе с пуговицей был вырван клок материи на плаще Петровича.
Глядя на испорченную вещь, Петрович тихо заплакал. Это был плач беспомощного бомжа, у которого злые люди отобрали старый плед, и этой ночью несчастный будет обречен на замерзание. Слезы крупными каплями стекали по щекам и, раздробляясь о щетину, бесхозными водяными шариками падали на отвороты порванного плаща.
– Слушай ты, «кушать подано», ну какое же ты чудовище! Не пойму, как такое дарование могли выгнать из Саратовского Драматического?
– Все очень просто, голубка моя, – Петрович шмурыгал носом и ладонью вытирал заплаканные глаза. – Виной всему она: безграничная человеческая зависть. Коллектив оказался склочным, а «главреж» – сущая бездарность, неспособная отличить серость от истинного таланта.
– Да, – сказала баронесса, качая головой, – «главреж» действительно идиот.
– Бог ему судья. Зато, у тебя, моя вечная красавица, – глядя на живот баронессы и хитро сощурившись, проблеял Петрович, – вижу все в порядке. Ну ничего, крепись. Всего два месяца осталось. Да?
Достав из сумочки маленький дамский пистолет, Елена Ивановна буквально вонзила дуло в щеку Петровичу:
– Не смей, тварь! Слышишь, не смей!
– Да, баронесса, – на сей выпад Петрович никак не отреагировал, – а нервишки-то у вас ни к дьяволу. Прости, хозяин, – он закатил глаза к натянутой крыше салона кабриолета, – что упоминаю всуе величайшее из имен твоих!.. Госпожа Зямкина, – оба его глаза усердно косили в ее сторону, – вы, вероятно, забыли, что у меня нет возраста, и вашим «пестиком» меня не напугать. Впрочем, раз уж так хочется, шмаляйте на здоровье, ежели вам, конечно, не жалко денег на дорогущее стекло. К тому же пистолет – вещь сугубо механическая и при выстреле издает много шума. Вам таки это надо?
С силой ткнув пистолетом в щеку Петровича, она швырнула его за сиденье:
– Что тебе от меня нужно?
– Эх, всем друг от друга обязательно чего-то нужно. Нет, чтобы просто посидеть по-дружески, пообщаться…
– Короче, Петрович.
– Что ж, хорошо. Попробую объяснить. Кстати, твой благодетель, которого ты так обожаешь и которому так предана, не рассказывал тебе по вечерам, что даже самые достойные, самые известные люди планеты не видят ничего зазорного в том, чтобы идти на компромиссы? Нет? Не рассказывал? Ну, да ладно. А, собственно, это я тебе и предлагаю. Для тебя ведь сейчас главное что? Правильно: родить. А для меня вернуть утраченное реноме. И момент для этого самый что ни на есть подходящий. Актуальный, я бы сказал. Этот одержимый и впрямь взялся за поднятие российской экономики. А дурной пример, как известно, заразителен. Дай им волю: они все с ног на голову перевернут. А кому интересно менять установленный порядок вещей? – было видно, что и Петрович меняться не собирался. Ораторствуя, оттянутой нижней губой он снова очень походил на Муссолини.
– Я поняла, – баронесса сжала руль с такой силой, что тот готов был переломиться. – Им нужно, чтобы я его предала.
– Ах, баронесса, вы же родились в Западной Европе… К чему эта славянская прямолинейность? Прям, «не в бровь, а в глаз». Мягче, тоньше, толерантнее. Просто и со вкусом: пойти на компромисс. Если согласишься, тебе дадут родить и отпустят с миром, а мне, страдальцу за идею, снова предоставят доступ к телу. И не только к телу. Таковы условия. Я тебя не тороплю, но и не затягивай. Согласие, как понимаешь, должно созреть в тебе. И когда это произойдет, не переживай – я почувствую. Ну что, прокатишь с ветерком?
– Пошел вон.
– Жаль, – на лице Петровича по-прежнему красовалась безмятежная улыбка. – Что ж, спустимся под землю.
Он вышел из машины и, аккуратно захлопнув дверь, пошел по направлению к метро «Арбатская», что-то насвистывая себе под нос.
Такое везение случается нечасто: припарковав машину аккурат напротив центрального входа компании «Интер-Континенталь Холдинг», Алексей Николаевич Комиссаров с большим букетом красных роз прямиком направился в здание холдинга.