Врачеватель. Олигархическая сказка

– Да отойдите вы от меня!.. К едрене матери! Вы мне чуть не сломали обе руки. Вы что, ненормальный?
– Наверное. У меня в этой машине погиб мой друг. А я знаю, что у него двое маленьких детей.
– Руки-то зачем ломать? – майор понемногу начал шевелить руками.
– Простите меня, майор, простите.
– Да, ладно, будет вам. Что вы заладили? В конце концов, я вас могу понять. Мне в этой жизни тоже приходилось терять близких. И не раз. Только вот надо уметь владеть своими эмоциями. Однако же и хватка у вас.
  
Они присели на капот рядом стоявшей машины с разнесенным вдребезги лобовым стеклом.
– Ну, как вы? – спросил Пал Палыч.
– Да ничего, спасибо, отойду. А я, признаюсь, вас не сразу узнал, – он достал из кармана пачку «Явы».
– Да и я вас тоже.
– Закурите? – майор протянул ему пачку.
– Нет, благодарю. Я, к сожалению, не курю. А, впрочем, давайте.
Они прикурили. Сделав первую в своей жизни затяжку, Пал Палыч даже не закашлялся, как это принято показывать в кино.
– Как хорошо, что я вас встретил. Давно у вас хотел спросить, – сделав вторую в своей жизни затяжку, Остроголов тонкой струйкой выпустил дым изо рта, – как могло получиться, что никому не нужный беспризорный ребенок мог привлечь к себе столько внимания со стороны государства?
– Все очень просто, – массируя руку, ответил майор, – по ошибке. У господ вашего круга пропал ребенок. Тоже девочка. Неделю искали. Всю Москву на уши подняли. А тут вдруг сигнал. И по приметам все сходится. Упыри эти, помню, примчались, и пяти минут не прошло, как из соседнего дома вышли. Ну что, посмотрели – не она. Сели в машину и укатили. Нет, Москва – поганый город. Раньше такой не была.
– Москва еще не вся Россия, майор. А за девочку вам спасибо.
– За девочку благодарите только себя, – он выбросил наполовину недокуренную сигарету. – Ладно, извините меня, но я пойду. Кажись, начальство прикатило.
Отшвырнув от себя подальше свою первую в жизни недокуренную сигарету, Пал Палыч поднялся с капота машины и, пройдя несколько шагов, остановился, медленно скользя взглядом по окнам верхних этажей и крышам домов:
– Костя! Костя, я знаю что ты еще здесь. У тебя, наверное, еще не прошло удивление от того, что с тобой случилось. Так знай, что я, стоя на этом месте, даю тебе клятву, что твои дети ни в чем не будут нуждаться. Никогда, слышишь, никогда! Даже если завтра меня не станет. Ты сейчас должен меня слышать, Костя! Если слышишь, то дай какой-нибудь знак. Я пойму.
В ту же секунду он почувствовал, как что-то мохнатое коснулось его ноги. Опустив голову, Пал Палыч увидел нечто совершенно несуразное, грязное, с рождения не стриженное, но смотревшее на него такими завороженными от собственной преданности глазами существо, что оторваться от этой пучеглазой лучезарности не представлялось ни малейшей возможности. Рыжего окраса, естественно, с некупированным, тонким, как огрызок веревки, хвостом это нечто имело в своем экстерьере ластообразные мохнатые лапы русского спаниеля и морду американского. Но, конечно же, главным во всем этом умопомрачительным пестрящем великолепии были его собачьи глаза.
– Пал Палыч, извините, – услышал он теперь уже откуда-то сбоку, – вынуждены вас потревожить. Мы должны взять у вас показания.
– Конечно. Где вам удобно? Хотите пойдем ко мне в контору?
– Да, это оптимальный вариант, – ответили ему.
– Только, извините нас, – сказал Пал Палыч, подняв с асфальта существо, вобравшее в себя все ароматы городских помоек, – но мы пойдем вместе. Да, Жуча?
Прижав к груди этот беспризорный русско-американский симбиоз, кстати, уже успевший неоднократно лизнуть олигарха, Остроголов вместе с представителями следственных органов направился к офису.
Войдя в приемную, встретился с уставшими, красными от слез глазами своего секретаря.
– Евгения Андреевна, мне срочно нужны начальник отдела кадров и мой нотариус. Эмиля Моисеевича хоть из-под земли достаньте. А это чудо пока побудет с нами, – Пал Палыч бережно потрепал Жучу за болтавшееся само по себе, длинное, свалявшееся от грязи ухо. – Эта собака Костиных детей… Главное – найдите нотариуса.
– Кстати, Евгения Андреевна, – заметил один из следователей, – мы бы и вам потом хотели задать несколько вопросов.
– А я никуда не ухожу. Вы бы лучше с меня и начали. Отпала бы необходимость задавать вопросы моему шефу.
«Поспать не удалось, – стоя у окна, подумал про себя Остроголов. – Что ж, значит, плавно перейдем к воскресным водным процедурам. И хоть песок по выходным не равноценная овсу замена, мы этот маленький щелчок судьбы перенесем стоически, задрав небритый подбородок. Кстати, вот и побриться тоже не мешало б. Пойдем-ка в душ, Остроголов».
Проходя мимо крепко спящего ребенка, он остановился, слушая, будто мелодию, еле уловимое посапывание Лариски Палны:
– Ох, кто же ты, дитя? С каких небес душа твоя явилась? Слова твои – елей. Но мысли… Мысли мудреца. Ты среди нас плывешь, как в океане «Наутилус», чиста, красива и свободна, словно деяние творца. Так что же меня гложет? То, что ты свободна? То, что плывешь средь урагана, будто в штиль? Иль то, что кровь твоя с моей не однородна? Что рядом будучи, живешь за сотни миль? О, Господи! Все это бред, дитя! Мои сомненья – глупость заскорузлого кретина. Мои тревоги – вызвали бы смех. Ты – Божий дар! Ты вся, как радужная лень аквамарина!.. И если ты зачата во грехе, тогда ты высший грех!
Привычно подбоченясь, Пал Палыч монолитом стоял под ледяной водой, при этом глупо, но счастливо улыбаясь: «На этой маленькой планете, кроме любви, другого счастья не бывает. Люби, дурак, люби! А если не умеешь, так учись! Ребенок больше тебя знает! Учись любить рассвет, закат, дурной характер, вечные проблемы, глупцов, завистников, усталость, вдохновенье… Учись любить, балбес, учись!»
После бодрящего душа, окончательно смывшего следы хронического недосыпания, Пал Палыч, облачившись в халат, вернулся в спальню. Распластавшись поперек кровати непомерной дороговизны, Лариска Пална, судя по всему, просыпаться и не собиралась. А, действительно, зачем? Рассвет-то уже встретили.
Осторожно присев на край постели, Остроголов вспомнил, как спустя месяц после случившегося в переулке недалеко от здания его компании он поехал встретиться со своим давним и любимым другом. Пал Палыч был рад этой встрече. И не потому, что смог урвать кусочек несвободного времени, не потому, что надо было обсудить ряд чрезвычайно важных вопросов, а потому, что уже очень долгое время своего друга не видел. Потому, наконец, что по-человечески ужасно соскучился.
Когда Пал Палыч оказался в приемной председателя правления «ТоргИнвестБанка» Гостева Э.С. (о чем свидетельствовала золотая табличка на ореховой двери, преграждавшей вход в «святая святых» хозяина), обворожительной улыбкой его поприветствовала особа женского пола, по сравнению с которой какая-нибудь Клаудия Шифер выглядела бы, по меньшей мере, бледновато. Да при этом особа еще и не поленилась встать из-за стола.
– Здравствуйте, Павел Павлович! Эдуард Станиславович вас ждет и готов принять.
– Да? Благодарю. А давно ждет Эдуард Станиславович?
– Судя по тому, что нервничает, думаю, давно, – вновь, и не менее обворожительно, улыбнулась она и длинным тонким пальцем изящно нажала на кнопочку соединения с боссом. – Эдуард Станиславович, к вам Павел Павлович Остроголов.
– Значит, я уже встал с кресла и иду ему навстречу, – прозвучало в ответ по селектору.
Будто бегущие по волнам, легко и непринужденно, потрясающие воображение ноги, выпорхнув из-за стола и грациозно продефилировав перед Пал Палычем, оказались подле двери с золотой табличкой, дабы та не препятствовала вхождению Остроголова в «святая святых» его давнего друга и соратника по борьбе с «коммунистическим прошлым».
– Пашка, скажи, это ты? Мы что, наконец-то, с тобой встретились? «Не верю!» – говорил Станиславский и бился в истерике. – Слегка наклонив голову, Эдуард Станиславович стоял в центре своего громадного кабинета и улыбался как ребенок, при этом очень смешно и неуклюже раскинув руки в стороны.