Чудовище

Если я получу роль в «Буре», Джон определенно будет мной гордиться. Все знают, что Шекспира понимают только умные. Вдобавок это и для учебы полезно, поскольку «Буря» – один из самых важных текстов в курсе английской литературы. На уроках нам показывали экранизацию, в которой Просперо играла женщина, и меня поразило, до чего она убедительна. Круто, наверное, менять погоду по взмаху волшебной палочки и всеми верховодить. Но у Просперо в пьесе столько текста, что мне и не выучить, так что я решила пробоваться на роль его дочери. Девушка, всю жизнь проторчавшая на острове, которая ничего не знает о жизни, – чем не возможность попрактиковаться в том, чтобы быть приветливее? И еще она влюбляется в прекрасного принца, который потерпел кораблекрушение.
  
– Я горжусь тобой, – наверное, скажет Джон, когда я сообщу, что буду играть Миранду. – Я прощаю тебя за то, что ты разбила вазу, и снова буду выдавать тебе карманные деньги.
– Я так тебя люблю, – признается мама. – Я всегда знала, что ты у меня лучше всех.
А Айрис усядется ко мне на колени и покроет мое лицо поцелуями, ведь она наконец сможет гордиться старшей сестрой.
Касс же будет мотаться из Манчестера на каждый мой спектакль, а в последний вечер мама с Джоном поведут нас на ужин в ресторан, и Джон спросит: «Почему бы вам не начать встречаться? Вы же созданы друг для друга…» Касс улыбнется, пригласит меня на свидание. Я отвечу, что подумаю, мы засмеемся, я соглашусь и наконец-то буду жить счастливо.
В фойе театральной студии слонялось человек тридцать. Я хлопнула дверью, и некоторые обернулись ко мне. Я сняла со спины рюкзак и повесила на плечо, чтобы занять хотя бы одну руку.
Обычно я делаю вид, будто мне плевать, что на меня глазеют. Я злобно смотрю в упор на человека, чтобы он отвернулся. Но сегодня я старалась следовать наставлениям Керис: быть приветливее.
У лестницы стояла Джамиля, девушка, с которой мы вместе ходим на драматургию. Я махнула ей, она весело помахала в ответ, и я подошла поздороваться.
– На кого пробуешься? – спросила я.
– На Миранду.
– И я.
– Да ладно? – Она не поверила.
– А почему бы и нет?
Джамиля пожала плечами.
– Ну не знаю. Она такая спокойная.
Она меня обидеть хочет? Считает, что я слишком буйная? Я сердито покосилась на Джамилю, но потом вспомнила, что решила быть приветливее.
– Ты будешь отличной Мирандой, – сказала я.
Мы замолчали. Подтянулось еще несколько человек. Я была рада, что стою не одна.
– Сколько же тут народу.
Джамиля зарделась, и я подумала: может, она боится? Мама тоже порой краснеет от смущения и испуга.
– Ты лучше их всех, – успокоила я ее.
Мы с Джамилей вместе учились в начальной школе. Когда ей исполнилось десять лет, она пригласила меня на день рождения. До этого мы с ней особо и не общались. Сама не знаю, почему. Кто-то из учителей как-то сказал, мол, чтобы подружиться с кем-то, нужно приложить усилия, потому что любой глагол подразумевает действие. Я понимала. Я всегда это знала. Просто как-то отвыкла.
Я собиралась было доброжелательно расспросить Джамилю о том о сем, но тут дверь студии отворилась, и показался ухмылявшийся Бен.
– А теперь заходите.
Да кто он такой, чтобы нам указывать? Кто его назначил главным? Мы потянулись в аудиторию. Я сделала вид, будто не заметила Бена, но он увидел меня и спросил:
– Ты тоже на прослушивание?
Я подняла руки, словно он обвинил меня в чем-то противозаконном.
– А что, я у тебя спрашиваться должна?
Он рассмеялся, покачал головой:
– Я тоже рад тебя видеть.
Мистер Дарби, наш учитель по драматургии, уже ждал в аудитории.
– Заходите, ребята, садитесь.
Он нравился мне – молодой, с чувством юмора, а как-то раз на родительском собрании он сказал маме, что я – лучшая из бед. Как по мне, это комплимент.
– Лекс? Не ожидал тебя здесь увидеть, – мистер Дарби приподнял бровь.
– Я сама от себя не ожидала, сэр.
Не знаю, зачем я это ляпнула. Глупо. Пока мы входили и рассаживались, Джамиля куда-то подевалась, и я села одна. На сцену светили прожекторы. И стояла камера. Они что, будут нас снимать?
Когда мы наконец расселись, мистер Дарби произнес речь о командной работе, о том, что каждый должен вносить свой вклад, а еще о том, что играть на сцене хоть и непросто, но это бесценный опыт, который способствует личностному росту и творческому развитию.
– Кстати, – добавил он напоследок, – Бен Осман будет снимать ваши пробы для своего проекта по массовым коммуникациям, так что если вы против, скажите сейчас. Если нет, то начали.
Бен выскочил на сцену, принялся настраивать свет и камеру. Длинноногий, точно Бемби, рыжий, в обтягивающих черных джинсах.
Мистер Дарби указал на стол сбоку сцены, на котором стояли пять ваз. На каждой было написано имя персонажа; в вазе лежали строки из роли. Мы должны были в алфавитном порядке выйти на сцену, взять бумажку из вазы с именем того героя, которого хотели бы сыграть, прочитать про себя текст и с минуту «побыть» персонажем. Например, исследовать воображаемый остров, посидеть на песке, посмотреть на море, пройтись, – словом, что угодно, лишь бы вжиться в роль. Затем от нас требовалось пересказать своими словами текст с бумажки и уж потом прочитать его, как у Шекспира.
– Дело ясное, что дело темное, – пошутил учитель. – Что ж, первым у нас Джош Абрахам.
К сцене подошел крошечный перепуганный мальчуган – красивый, длинноволосый, ни дать ни взять, Айрис. Выбрал текст из вазы с надписью «Фердинанд», прочитал про себя и полез на сцену. Помолчал, будто прислушиваясь, и улыбнулся, точно услышал нечто прекрасное. Бросился туда, откуда доносились воображаемые звуки, то и дело останавливаясь и снова слушая.
Наконец произнес: «Эта музыка настоящая или только у меня в голове?» – и прочел шекспировскую строку: «Откуда эта музыка? С небес или с земли?» [1]
Выглядел он убедительно, только уж очень молодой. Фердинанд должен излучать сексуальность, а не милую невинность.
Следующим вышел какой-то жирдяй, которого я никогда прежде не видела, и, как истый Просперо, попытался вызвать грозу на наши головы. Три парня подряд пробовались на роль Калибана, но выглядели жалко. Актер, который играл его в фильме, фразу «Я уже говорил тебе, что я в рабстве у тирана» произносил так, словно открывал страшную тайну. А у тех парней получилась какая-то фигня.
Девушка с розовыми волосами пробовалась на роль Миранды, но ей помешала скованность. Миранда же никогда прежде не видела молодых людей. Она должна быть чувственной. Как будто мечтает лишь об одном: сорвать с принца штаны.
– Ну а теперь Лекси Робинсон, – проговорил мистер Дарби. – Посмотрим, что ты нам покажешь.
Стараясь выглядеть спокойной, я поднялась на сцену. Даже не посмотрев на Бена, взяла из вазы с именем Миранды бумажку с текстом, прочла и медленно вышла на светлое пятно. Потрескивавшие прожекторы припекали нещадно, но мне это помогло представить палящее солнце. Не обращая внимания на зрителей, я вообразила, будто стою одна на берегу острова. Вокруг бушует море, кричат птицы, расстилаются синие небеса. Красота. Вдруг я заметила потерпевшего кораблекрушение принца: он собирал дрова для костра. Он был прекрасен, как Касс, и мне сразу же захотелось сделать две вещи: наблюдать за ним целую вечность, оставаясь незамеченной, и подбежать и коснуться его, чтобы он понял, как я его люблю. В тоске я протянула к нему руку и тут же уронила, пытаясь совладать с собой. Он обернулся. Улыбнулся. Я осмелилась улыбнуться в ответ.
  
– Я так давно тебя ждала, – сказала я. – И вот ты здесь, и ты куда красивее, чем я думала. Мне, наверное, никогда не понравится ни один парень, кроме тебя. – И прочла шекспировские строки: «Мне больше в мире никого не надо, // Вас избрала я в спутники себе. // Само воображение не может // Создать лицо прекраснее, чем ваше».
Я и сама сознавала, что играю хорошо. Стояла такая тишина, словно зрители затаили дыхание. Мне и раньше на занятиях по драматургии доводилось чувствовать себя так, будто я цепляю людей, как крючок, и тащу за собой.