Чудовище

– Лекси, можно тебя на пару слов? – окликнул меня мистер Дарби, когда я сошла со сцены.
Остальных он об этом не просил. Точь-в-точь как на «Икс-Факторе» судья предлагает конкурсанту спеть вторую песню. Добрый знак. Все смотрели мне в спину, но во мне кипел адреналин, так что мне было наплевать.
– Не могла бы ты сыграть для меня другую роль, просто на пробу?
Я подумала, он имеет в виду Просперо. Джамиля права: Миранда слишком уж тихоня. Мистер Дарби видел, как уверенно я держусь на сцене. Может, Джамиля сыграет Миранду, я Просперо, и мы с ней опять подружимся?
  
– Конечно, почему нет, – ответила я.
– Вот и отлично. Я хочу, чтобы ты попробовала Калибана.
Я моргнула.
– Это шутка?
– Вовсе нет, – странно улыбнулся он.
– Не хочу.
– Ради меня, Лекси. Попробуй, будет интересно.
Интересно? Я обвела взглядом аудиторию. Ребята молча смотрели на нас. Сидевший на краю сцены Бен напряженно прислушивался к нашему разговору.
Я повернулась к мистеру Дарби.
– Но Калибан – парень.
– В «Буре» всего одна женская роль, так что у нас некоторые мужские роли будут играть девушки.
Калибан же чудовище. В пьесе так и сказано: «Раб, уродливый дикарь».
Я почувствовала, что краснею.
– Я хочу играть Миранду.
– Знаю и рассматриваю твою кандидатуру на эту роль, но все-таки прошу, попробуй. Калибан – замечательный персонаж. Сильная личность со здоровыми запросами, знает, чего хочет. Тебе ведь это наверняка близко и понятно? Как и всем нам.
– Это мужская роль.
Зачем я это повторила? Глупо, по-детски.
– Между прочим, в некоторых постановках «Бури» все роли играли исключительно женщины, – заметил мистер Дарби.
– Я не хочу быть Калибаном.
– Хорошо-хорошо, но назови более вескую причину, чем пол героя.
Лицо мое вспыхнуло.
– Не хочу играть монстра.
Ну вот, я это сказала.
– Но таким его видят другие, – с улыбкой парировал мистер Дарби. – Сам он считает иначе. И я прошу тебя взяться за эту роль лишь потому, что уверен: ты справишься. Это комплимент, Лекси.
Его слова меня немного успокоили. Вдобавок приятно было видеть, как злобно вытаращилась на меня та троица, которая пробовалась на эту роль.
– Ну так что? – не отставал мистер Дарби.
Наш разговор затянулся. Если откажусь, буду выглядеть глупее, чем если соглашусь. Жаль, что на мне нет бабушкиного ожерелья. Так хотелось коснуться его прохладных камней. Вот и Калибан желал невозможного.
– Ладно. Как скажете.
– Отлично. – Мистер Дарби усмехнулся.
Я направилась к сцене, но уже другой походкой. Внутри я словно окаменела, но камень этот мог в любой момент рассыпаться в прах. У Калибана отобрали остров; каждый день над ним глумились, подвергали наказаниям. Миранда считала его негодяем, говорила, что ей противно на него смотреть. Просперо называл его «грязным рабом», наслал на него судороги.
Я взяла из вазы бумажку с текстом Калибана. Прочла про себя, вышла на сцену. И снова щелканье и гул прожекторов помогли мне вообразить летний зной и лазурное небо над островом.
Калибан был сыном дьявола и ведьмы. Я неловко расхаживала по сцене, будто мне стыдно смотреть на себя в зеркало. Я прикрывала лицо, словно я уродина, и подглядывала сквозь пальцы, мечтая снова стать властелином острова.
Как жилось ему там в одиночестве? Он прекрасен, чувствителен, уязвим. Я бродила вдоль берега. Но послышался шум, и Калибан вжал голову в плечи. Под чужими взглядами он становился неуклюжим, грубым, от него воняло рыбой. Прочие герои смотрели на него с отвращением и видели чудовище.
А каким он был наедине с собой?
Я легла на сцену, свернулась калачиком, точно ребенок во сне, обхватила руками живот. Калибану снилась мать, и он был счастлив. Но снова раздался шум, и он с воплем вскочил: теперь он стал одиноким псом Просперо, который мечтал заточить его в темницу, покарать.
Я встала и застонала. У него отобрали остров. В Калибане не осталось ни капли добра. Мать его скончалась. От мертвой тишины разрывалось сердце. Он был благороден и прекрасен, но этого никто не замечал. Он сам не знал своего голоса.
И находил утешение лишь в ярости.
Таким я его и показала. Я металась по сцене вонючим чудищем, которое все потеряло. Я выползла из пещеры к Просперо. Я умоляла не накладывать на меня новое заклятье и ненавидела себя за то, что приходится пресмыкаться. Мне противно было жить рабом. Хотелось выцарапать Просперо глаза, вырвать у него волшебный жезл и проткнуть его насквозь.
– Это был мой дом! – завопила я. – Мой! Мой остров. Я жил с матерью. Но ты пришел, ты притворился добрым, и я тебе поверил. Я полюбил тебя как отца. Показал тебе все, чем дорожил, а ты меня ограбил.
Точно внутренний стальной стержень. Точно опора в бурю. Гнев – единственное, на что ты можешь положиться, когда все в жизни против тебя.
Я заорала:
 
 
– Дурак я! Будь я проклят!..
 
Пусть нападут на вас нетопыри,
 
Жуки и жабы – слуги Сикораксы!..
 
Сам над собою
 
был я господином,
 
Теперь я – раб. Меня в нору загнали,
 
А остров отняли!
 
 
И очнулась, как ото сна. В аудитории стояла звенящая тишина; я сощурилась на прожектор, возвращаясь в собственное тело. Я не видела никого, но чувствовала, что на меня все смотрят.
Время замедлилось. Сквозь открытый потолочный люк я заметила, что уже смеркается.
«Ты не здесь, – подумала я. – Ты сидишь одна в саду, над тобой шелестит листва, и птицы поют, засыпая».
– Знаете, – промямлила я, – не хочу я играть в пьесе. Дел по горло. Совсем забыла.
Послышался смех. Ну конечно. Нужно быть сумасшедшей, чтобы поверить, будто я смогу влиться в компанию, завести друзей, стать приветливее, научиться эмпатии.
Я смяла бумажку с текстом и бросила на пол. С комом в горле сошла со сцены. Взяла рюкзак, пальто. У меня горело лицо. Я ни на кого не смотрела. Я закрыла все свои двери, выстроила баррикады.
– Лекси, – окликнул меня мистер Дарби.
– Алексия.
И наконец:
– Александра!
«Пошел ты», – подумала я и распахнула дверь. Ты такой же козел, как остальные.
Учитель последовал за мной. Я перешла на бег, он тоже побежал. Я прибавила скорости, но он нагнал меня в фойе и схватил за руку.
– Лекси, не убегай.
– Не трогайте меня!
Я вырвалась, и он вздохнул. Типа, он весь такой приличный и воспитанный, а то, что я расстроилась, так он тут ни при чем.
– Пошел в жопу, – сказала я.
И тут как из-под земли выросла директриса.
– Александра Робинсон, не смей так разговаривать с членом педагогического состава, – рявкнула она.
– Все в порядке, – попытался успокоить ее мистер Дарби. – Я с ней разберусь.
– Нет уж, я сама с ней разберусь, – возразила директриса.
Меня там словно и не было. Они обсуждали меня, точно неодушевленный предмет.
– Александра, немедленно извинись перед мистером Дарби.
Я попыталась подавить злость: если я вспылю, будет только хуже, они заметят, у меня перехватит горло и я разревусь.
Но у меня не получилось.
Точно внутренний стальной стержень. Точно опора в бурю.
Директриса смерила меня осуждающим взглядом. Я плохо себя вела, я непослушная, совсем отбилась от рук. Я отнимаю у нее время и испытываю терпение. Я никто, а она – уважаемый человек, и ее ждет миллион дел поважнее, чем возиться со мной.
Я сглотнула ком, потом еще раз, но ярость становилась громче.
– Ты меня слышала, Александра? – спросила директриса. – Я жду…
  
Как будто скребут ногтями по доске или вилкой по тарелке, как будто стонут все мои кости.
– Александра, немедленно поставь стул на место.
Раскаленная докрасна, обжигающая ярость. Кажется, будто я лопну, если этого не сделаю.