Путь дракона
В нахлынувшей ярости отступник впился зубами в ладонь, закапала кровь. Он сдвинул пальцы пригоршней: кровь, в тусклых отсветах костра почти черная, пестрела более темными узелками. Один из них вдруг расправил тонкие ножки – и паучок принялся бездумно вскарабкиваться по краю ладони, за ним увязался другой. Служители богини, в которую отступник больше не верил… Медленно перевернув ладонь над тлеющим костром, он следил, как крайний паук, сорвавшись в огонь, съеживается от жара.
– Что ж, – прошептал отступник. – По крайней мере, я знаю, что вы смертны.
***
Горы тянулись бесконечно. Каждый перевал таил угрозу, в долинах подстерегали опасности. Разбросанные на пути деревеньки отступник обходил стороной и лишь изредка подбирался к каменным цистернам за глотком воды; пищей ему служили ящерицы да светлые орехи, вылущенные из хвойных шишек. От троп, где оставили след широкие когтистые лапы, приходилось держался подальше. Как-то вечером он набрел на круглое пространство, огражденное колоннами, и решил было передохнуть и набраться сил, однако во сне его преследовали кошмары настолько странные и жуткие, что пришлось поскорее убраться.
Он исхудал, плетеный кожаный пояс болтался чуть ли не на бедрах; подошвы сандалий истерлись, лук для розжига огня пришел в негодность. Время потеряло смысл, дни тянулись бесконечно. Каждое утро он повторял себе: «Вероятно, сегодня последний день моей жизни. Вероятно».
Это «вероятно» его и спасало. Однажды на рассвете отступник взобрался на очередной каменистый холм – и увидел, что горы кончились. Внизу, на западе, лежали широкие равнины, среди лугов и лесов вилась сияющая лента реки. Долина манила обманчивой близостью, однако отступник знал, что идти еще дня два, не меньше. И все же, опустившись на грубый приземистый валун, он дал волю слезам и просидел так почти до полудня.
Чем ближе к реке, тем сильнее нарастало в груди дремавшее прежде беспокойство. Много недель назад, когда он тайком перескочил через храмовую стену и пустился в бега, мысль затеряться в большом городе казалась простой, а перспектива – далекой. Зато теперь, когда звериных следов на тропах становилось все меньше, а за деревьями впереди уже виднелся дым от сотни очагов, отступник вдруг осознал, что выйти на люди как есть – грязным, в пыльных лохмотьях и рваных сандалиях – будет испытанием не меньшим, чем все тяготы пути. Как встретят в Кешете дикаря с гор? Сразу ли убьют?
Огромный город – таких он прежде и не видывал – пришелец обогнул по излучине реки, удивляясь мощеным дорогам и многолюдности: длинные деревянные дома с соломенными крышами вмещали не иначе как тысячу человек каждый. Притаившись в зарослях, как вор, он принялся наблюдать.
На окраине, где между рекой и дорогой виднелся последний городской дом, отступник заметил йеммутскую женщину – высотой в полтора человеческих роста и с плечами почти буйволовой ширины, – возившуюся в огороде. Длинные бивни торчали из челюсти так, что любая попытка засмеяться грозила чуть ли не продырявить ей щеки, грудь высоко колыхалась над крестьянским кушаком, похожим на те, что носили его сестра и мать, только на йеммутский пошло втрое больше кожи и полотна.
Отступник, в жизни видевший только людей из расы первокровных, изумленно следил из-за ветвей, как йеммутка наклоняется к мягкой земле и выдергивает гигантскими пальцами сорняки. Он дивился ей как чуду, явленному ему в свидетельство того, что тринадцать рас человечества вправду существуют.
Не дав себе времени передумать, он шагнул вперед. Йеммутка резко подняла голову, ноздри угрожающе дрогнули.
– Прости! – Отступник выставил ладонь, словно оправдываясь. – Я… Мне нужна помощь.
Глаза женщины сузились в щелочки; она пригнулась, как пантера перед нападением. Отступник запоздало сообразил, что надо было сперва выяснить, понимает ли она его язык.
– Я пришел из-за гор. – Он удивился ноткам отчаяния в собственном голосе, однако почуял и кое-что иное: неслышный гул в крови, дар паучьей богини – повеление женщине верить его речам.
– Мы не торгуем с первокровными! – рявкнула йеммутка. – Тем более с теми, кто явился из-за проклятых гор. Прочь отсюда! С отрядом вместе!
– У меня нет отряда, я один. – Существа, живущие в его крови, встрепенулись от удовольствия: им вновь нашлось дело! Краденое волшебство действовало по-прежнему, внушая женщине веру в его слова. – Со мной никого нет, я безоружен. Я шел пешком много недель. Могу помочь по хозяйству, если надо. За еду и теплый угол на ночь. Только на ночь.
– Один, значит, и не вооружен. Из-за гор?
– Да.
Йеммутка хмыкнула, и отступник понял, что его оценивают. Взвешивают.
– Ты дурак, – наконец отозвалась она.
– Да. Впрочем, мирный и безобидный.
Повисло долгое молчание – и женщина наконец рассмеялась.
Она велела ему натаскать в бак речной воды, а сама вернулась к огороду. Ведро, сделанное по йеммутской руке, отступник наполнял лишь до середины – иначе не поднять – и терпеливо сновал между домиком и грубым дощатым настилом, стараясь уберечься если не от ссадин, то хотя бы от глубоких царапин: его и без того не очень-то приветили, не хватало еще объясняться из-за пауков в крови.
На закате хозяйка усадила гостя с собой за стол. Отступник покосился было на слишком яркий огонь в очаге и тут же напомнил себе, что прежние его братья остались слишком далеко и уж точно не рыщут здесь, вынюхивая его следы. Йеммутка зачерпнула миску похлебки из кипящего котла, от которого повеяло густым многосложным запахом – котел явно не снимали с огня и от случая к случаю кидали в него новые обрезки убоины и овощей: часть кусков мяса, плавающих сейчас в жирном бульоне, наверняка попала туда раньше, чем отступник сбежал из храма. Вкуснее этой похлебки он ничего в жизни не едал.
– Муж мой поехал на постоялый двор, – поведала хозяйка. – Сказал, ждут какого-то герцога, а свиту-то поди прокорми. Мой забрал всех свиней, повез. Может, продаст. Выручит серебра, до лета проживем.
Отступник вслушивался в ее голос и ловил отзвуки в собственной крови. Последняя фраза была лживой – женщина не верила, что серебра хватит надолго. Интересно, в сильной ли она нужде и нельзя ли ей помочь. По крайней мере, надо попытаться.
– А ты, бедолага? – мягким задушевным голосом продолжала хозяйка. – На чьих овец посягнул, что готов наняться даже ко мне?
Отступник улыбнулся. По телу разливалось приятное тепло, в очаге плясал огонь, за стеной ждали соломенный тюфяк и одеяло тонкой шерсти – спина сама собой расслабилась, исчез комок в груди. Йеммутка не сводила с него огромных глаз с россыпью золотистых искр, и он пожал плечами.
– Меня угораздило обнаружить, что истина, в которую веришь, не обязательно истинна, – выговорил он, тщательно подбирая слова. – То, во что я свято верил, оказалось… ошибкой.
– Обманом?
– Обманом, – согласился он и после паузы добавил: – А может, и нет. Может, все было ненамеренно. Как бы ты ни заблуждался, но если во что-то веришь – значит это не ложь.
Йеммутка присвистнула – как только сумела при таких бивнях! – и в наигранном восторге всплеснула руками.
– Водоносы-то нынче какие просвещенные! Того и гляди пустишься проповедовать и требовать десятину на храм!
– Ну уж нет! – засмеялся вместе с ней отступник.
В очаге потрескивал огонь, под крышей шелестели в соломе то ли жуки, то ли крысы. Хозяйка отхлебнула из своей миски.
– С женщиной повздорил, небось?
– С богиней.
Йеммутка не отрывала глаз от огня.
– Вон как. Ну, поначалу-то всякая кажется богиней. В любовь каждый раз окунаешься так, будто что новое встретил. Ровно сам бог шепчет их устами и все такое. А потом… – Она вновь хмыкнула, на этот раз с горечью. – А чем тебе богиня-то не угодила?
Отступник подцепил из миски что-то похожее на картофельный ломтик, пожевал рыхлую мякоть. Тайных мыслей он прежде никому не поверял, и слова давались с трудом. Голос его дрогнул.
– Она собирается пожрать мир.