Элли и арфист

– Здравствуй, я твой отец, – говорю я.
Его губы складываются в форму буквы «О». Я чувствую, как что-то снова дергается в моем сердце, очень сильно.
– Правда? – Он с удивлением смотрит на меня.
– Да. Да, это так. А это значит, что ты мой сын.
Какое-то время мы созерцаем друг друга. Мать Косули громко ахнула, когда я произнес слово «отец». Мы с сыном замечаем, как она корчится на заднем плане, заламывая руки, но никто из нас не обращает на нее внимания.
– Это мой грузовик, – он протягивает мне игрушку. – Тебе нравится?
Я осматриваю его, немного провожу по ковру, чтобы опробовать колеса, и объявляю, что грузовик хороший.
– У меня и поезд есть, – сообщает он. Я изображаю изумление и восторг. – Он ходит по полу в моей спальне.
– Неужели?
– Да! – и он добавляет: – Хочешь пойти и посмотреть?
Я отвечаю, что хочу.
Он берет меня за руку и ведет наверх мимо своей бабушки, раскрывшей от ужаса рот.
Возможно, мне следует отметить, что Косуля не обрадовалась тому, что я решил нанести визит Эду. По телефону она сказала, что я ни в коем случае не должен к нему приезжать. Я ответил – что бы она ни говорила, визит к Эду – это именно то, что я собираюсь сделать. Я не навещал его пять лет, и сейчас самое время мне его повидать. Более того, я знал, что он живет с ее родителями, и знал, где они живут, поэтому, даже если она попробует мне помешать, у нее ничего не получится.
– О, ладно, делай что хочешь! – вздохнула она. – Но не вини меня, если все закончится слезами!
Я пообещал ее не винить. Я мог бы обвинить ее в других вещах, но винить ее в этом я бы не стал.
– Я предупрежу маму, что ты приедешь. Завтра после школы будет удобно.
Я ответил, что меня это устраивает.
– Меня там не будет, – кислым тоном произнесла она.
Я сказал, что это, вероятно, и к лучшему, поскольку внутри меня сейчас сражаются самые разные эмоции, и если я увижу ее прямо сейчас, эти эмоции могут взять надо мной верх, и я перестану отвечать за свои действия. А мне не хочется, чтобы в первый раз, когда я увижу своего сына, перед ним разыгралась сцена физического насилия.
– Физическое насилие! – рассмеялась она. – Дэн, да ты и мухи не обидишь!
Я ответил, что это правда, мухи я не обижу, но мне все больше и больше хочется наброситься с кулаками на нее, что, как я подозревал, могло причинить ей недюжинную боль.
Она замолчала. Я собирался положить трубку, но она произнесла:
– Послушай, Дэн. Я не могу помешать тебе встретиться с ним, но помни, что он и мой ребенок тоже. У меня есть право голоса. И я не хочу, чтобы он уже сейчас узнал, что ты его отец. Возможно, когда он подрастет, но не сейчас. Согласен?
Я не был с этим согласен, поэтому положил трубку.
* * *
Наверху в доме родителей Косули в Тонтоне в комнате, в которой спит мой сын Эдвард и которую он называет своей спальней, я делаю несколько важных открытий. Я узнал, что Эдвард, мой сын, любит камешки, деревянные грузовики, поезда, самолеты, деревья, музыку, футбол, перья, грязь, бутерброды, животных, снег и лужи. Десять из этих вещей нравятся и мне. Десять из тринадцати – это более семидесяти шести целых девяти десятых процентов. Неплохая пропорция. Мы договорились быть друзьями.
Поезд у Эдварда хороший, как и положено быть поездам. У него зеленые, красные и синие вагоны, и, проезжая по рельсам, он издает приятный щелкающий звук. Он не шумит, и он не переполнен пассажирами, как настоящие поезда. Откровенно говоря, складывается впечатление, что в нем вообще никого нет.
Я говорю об этом своему сыну Эду.
– Иногда я сажаю на его крышу своего кролика, – делится он со мной.
Я отмечаю, что это хорошая идея.
– У тебя тоже есть кролик? – интересуется он.
Я сообщаю ему, что, к сожалению, кролика у меня нет, зато есть фазан. Моего фазана зовут Финес, и он любит бутерброды с арахисовым маслом и игру на арфе. Но я сомневаюсь, что он хотел бы ездить на поезде. Ему не очень нравится находиться в машине, но в день нашей первой встречи его подстрелили, так что обстоятельства были необычными. Эд кивает, как будто понимает абсолютно все из того, что я говорю.
  
Я спрашиваю Эда, можно ли мне познакомиться с его кроликом. Он тянется к полке, где собраны самые разные животные. Среди них оранжевый кролик с колючими усиками и ушками, одно свисает больше, чем другое.
Эд берет кролика и гладит его по носу.
– Кролик, это мой папа. Папа, это мой кролик.
Мы с серьезным видом пожимаем друг другу руки/лапы.
Я спрашиваю мистера Кролика, на каком из вагонов поезда он предпочитает сидеть. Мистер Кролик смотрит вниз на поезд и отвечает мне писклявым голоском:
– Конечно же, на первом!
Я замечаю, что если это правда, то он очень храбрый кролик. Может быть, он захочет мне это продемонстрировать?
Итак, мистер Кролик запрыгивает на поезд, и тот снова трогается с места. Мистер Кролик занимает почти весь вагон, и ему удается довольно удачно балансировать, если учесть скорость, с которой он движется. Но поезд делает поворот, и кролик внезапно опрокидывается набок. Он лежит под прямым углом к вагону еще сантиметров пятнадцать или около того, а затем они с поездом расстаются.
– Не волнуйся, он не пострадал. Он иногда так делает, – объясняет Эд. – Он видит кусочек ковра, который ему особенно нравится, и сразу хочет сойти с поезда. Он не может ждать, когда поезд остановится.
Мистер Кролик внимательно изучает свой любимый кусочек ковра, поэтому мы оставляем его и снова сосредотачиваемся на поезде. Мы заставляем его проехать по кругу еще двенадцать раз, затем разбираем рельсы, соединяем их по-новому и запускаем поезд еще на двадцать пять кругов, после чего разбираем рельсы, соединяем их по-новому и запускаем поезд еще на тридцать кругов.
Пока мы катаем его поезд, Эдвард задает мне вопрос:
– Если ты мой папа, значит, ты женат на моей маме?
Я отвечаю, что нет.
– Почему?
Я отвечаю, что раньше его мама была моей девушкой, но некоторое время назад она передумала. В каком-то смысле жаль, но я не могу это изменить. Она сообщила мне об этом совсем недавно. Я приношу прощения у Эда за то, что не связался с ним раньше, но о его существовании я тоже узнал совсем недавно.
Он отделяет от поезда один из вагонов.
– Почему я живу с бабушкой и дедушкой, а не с тобой и мамой?
Я поднимаю мистера Кролика с пола и говорю ему, что у него красивые усы.
Эд решительно берет мистера Кролика и сажает его лицом ко мне.
– Ты не ответил на мой вопрос, – говорит он.
Он проницательный мальчик. Я ему об этом сообщаю.
– Что значит «проницательный»? – задумывается он.
– Умный и мудрый, способный видеть вещи и людей насквозь.
– А быть проницательным хорошо? – спрашивает он.
– Может быть, – говорю я. – Иногда.
– Так каков же ответ?
Я сижу на полу рядом с ним, скрестив ноги. Обычно я не стесняюсь говорить правду, потому что чаще всего это правильно. Я очень хочу, чтобы Эдвард знал правду, ведь я и сам хочу ее знать. Однако я подозреваю, что правда в этом вопросе недобрая. Кроме того, я знаю, что Косуля и без того на меня злится, ее родители на меня злятся, а я натворил кучу всего, чего мне не следовало было делать. Наверное, для одного дня достаточно.
Мой сын смотрит на меня, его лицо выражает доверие и интерес.
Я глажу его по голове.
– Когда-нибудь ты это узнаешь, – отвечаю я.
  
32
   
Элли
 
– Ты сегодня играла на арфе? – спрашивает Клайв так, словно это преступление.
– Да, – признаюсь я.
Прошло уже три дня, а муж не сказал мне ни слова, кроме: «Передай соль». Демонстративно, без «пожалуйста». Правильный вопрос – это, по крайней мере, шаг в правильном направлении. Это дает мне надежду на то, что ему, возможно, становится одиноко смотреть на меня с высоты своего морального уровня. Клайв пьет пиво из бутылки и бросает в огонь еще одно полено. Вылетает несколько искр.