Поздравляю, Сеул!
Быстро освоившись в новых владениях, отыскав розетки, бутилированную воду и мыльные принадлежности, я решила отложить распаковку вещей на завтра и сразу отправилась в душ, а после него в кровать, прямо в халате.
Сон пришел мгновенно, возможно, даже быстрее, чем закрылись глаза. Постельное белье пахло лавандой, а этот аромат всегда действовал на меня успокаивающе. Разумеется, ни о каком будильнике я и не вспомнила. Как и о том, где в принципе находится мой телефон. Кстати, удивительно, что за все это время Костя больше не позвонил. Но оно и к лучшему.
Глава 5
Меня разбудил оглушительный грохот, раздавшийся со всех сторон одновременно.
Я попыталась пошевелиться, но безуспешно. Тело, покрытое холодным потом, намертво прилипло к простыне, которая вот-вот грозила прорваться под судорожно сжатыми пальцами. Не получалось ни вдохнуть, ни выдохнуть – даже открыть глаза не выходило. Все, что оставалось, – беспомощно терпеть зловонный запах перегара, мерзкие прикосновения ледяных пальцев, шарящих под одеждой, и колючий снег, впивающийся иглами в поясницу.
– Даша, просыпайтесь уже! – раздался голос Кати будто из-под воды.
Ресницы мгновенно распахнулись, и тело взметнулось с влажной простыни подобно пружине. Я села, жадно схватив воздух ртом. Под ребрами нещадно жгло, в гортани першило. Из груди вырвался сухой кашель.
Грохот повторился, но лишь теперь стало ясно: это обычный стук в дверь. Ничего страшного.
Вытерев тыльной стороной ладони взмокший лоб, я спустила ноги на пол и, все еще скованная сонной неуклюжестью, поднялась с кровати. Катя позвала снова. Голос ее звучал по-детски капризно.
С трудом переставляя ноги, словно те были чужими, я подошла к двери и почти повисла на ручке. Под моим весом она опустилась. Тотчас в номер ворвалось обиженное рыжее солнце.
– Вы что, все еще спите?! Ну в самом деле, Даша, мы же договорились!
– Прости, – только и сумела вымолвить я, подпирая плечом стену. – Видимо, акклиматизация.
– Уже восемь часов вечера! Так весь отпуск проспите.
Мне нечего было сказать в ответ, кроме очередного «прости».
– Ладно, – сменила гнев на милость Макарова, – у меня тоже голова побаливала из-за перелета, пришлось даже выпить таблетку. Вам принести? Если поторопимся, успеем поужинать в отеле, а потом…
– Кать, – еле ворочая языком, произнесла я. – Давай перенесем нашу прогулку на завтра…
Макарова обернулась и окинула меня столь презрительным взглядом, что я невольно пошатнулась.
– Но вы же обещали… – начала было Катя, но ее слова, готовые обернуться гневной отповедью, вдруг оборвались на полуслове.
Моя новая знакомая демонстративно отвернулась к окну, шмыгнув носом. Я же не без труда сделала несколько шагов вглубь номера. Взгляд остановился на смятых простынях, после отыскал на полу одеяло, рядом с которым валялись подушки. Меня вновь охватил ужас. Замутило.
Почему сонный паралич вернулся? Я думала, что навсегда избавилась от этой позорной слабости. Два года терапии должны были накрепко запереть дверь в прошлое, едва не уничтожившее меня восемь лет назад. И последние несколько лет я была в порядке. В полном! Ни одного рецидива за четыре года. Что же пошло не так? Нужно немедленно позвонить Алене Максимовне, вспомнить, какие таблетки я принимала, лететь в Москву!
– У меня была сестра, близняшка, – вдруг тихонечко заговорила Катя. – Умерла три года назад после долгой борьбы с опухолью.
На мгновение мое дыхание остановилось. Я открыла рот, как рыбка в аквариуме, не в силах издать ни звука. Освещение в комнате стало казаться слишком ярким. Глаза заслезились, и я без сил опустилась на край кровати, сжав ворот халата так, будто это могло помочь восстановить дыхание.
Макарова тем временем медленно подошла к окну, слегка приоткрыла штору, вглядываясь то ли в непроглядную тьму за стеклом, то ли в свое отражение.
– Ее звали Настя. Анастасия, – сдавленно продолжила она. – Всегда веселая, шумная, в центре внимания. Ей все давалось легко: танцы, игра на фортепиано, рисование. Настю любили все, одноклассники и учителя. У нее было столько друзей! А я… я унаследовала крепкое здоровье. Когда сестры не стало, многие в школе начали винить меня. Иногда я и сама так думала.
– Катюш, – наконец смогла вымолвить я, но Макарова обернулась и посмотрела на меня с такой мукой в глазах, что все утешения мгновенно рассыпались карточным домиком.
– Знаю, что не виновата. Сейчас я это осознаю. Но тогда было очень трудно принять случившееся. Жизнь моей семьи превратилась в один бесконечный день скорби. Мама замкнулась в себе. Отец пытался держаться, но по ночам мы слышали, как он запирался в ванной и включал воду, чтобы заглушить слезы. Боялся, что, если расклеится, все окончательно рухнет. Ну, а друзья Насти… их тоже можно понять, если быть непредвзятым. Они искали крайнего, чтобы не чувствовать виноватыми себя. Удивительно, но многие люди именно так переживают утрату.
Вскоре мы переехали в Москву. Мама не могла находиться в городе, где каждый столб, скамейка и клумба напоминали ей о Насте. А папа считал, что в суетливой столице нам будет некогда скучать. Однако план не сработал.
Тогда отец нанял психолога. Через некоторое время маме стало легче, но не мне. Я ушла глубоко в себя, не хотела делиться болью ни с кем, особенно с незнакомым человеком. Мне казалось, что так сестра по-прежнему со мной. Ведь если перестанет болеть, что останется? Мы с мамой постоянно ругались, иногда сильно. В новой школе у меня начались проблемы. Сначала я прогуливала по паре уроков в день, а затем и вовсе перестала ходить на занятия. Просто бродила по городу, слушая музыку, убивая время.
Но однажды меня нашла песня на непонятном языке – как выяснилось позже, корейском. Не знаю, что именно произошло, но после долгих месяцев пустоты мое сердце забилось вновь. Я снова начала чувствовать не только одиночество и грусть, но и радость, желание чем-то себя занять, узнать что-то новое. Да, я была не в порядке, но мои глаза открылись и увидели потрясающий мир вокруг. Наверняка вам покажется это странным и даже глупым, но та песня стала моим утешением, как и весь фандом впоследствии. Боль никуда не ушла, но я смогла с ней смириться и двигаться дальше. Начала снова мечтать, обрела цель, вернулась в школу и пообещала Насте, что она сможет мной гордиться. А еще я решила больше никогда не растрачивать время зря, ведь каждый день значим. Он может оставить в памяти так много ценных воспоминаний. Я очень жалею, что мы с сестрой проводили слишком мало времени вместе; что, вспоминая о ней, я не могу вспомнить себя, потому что не была рядом. Нет ничего страшного, если мы отправимся на прогулку завтра или даже послезавтра. Но когда вы решаете отложить какое-то дело, встречу или телефонный звонок, помните: жизнь скоротечна. Мы строим планы, а она разбивает их вдребезги.
Знаете, Даша, какое самое страшное слово на свете? «Поздно». Я не хочу однажды проснуться и понять: уже слишком поздно. Ведь это означает, что я могла, но не успела или не захотела. Поэтому, пока у нас есть возможность жить, нужно жить.
На губах Кати вдруг заиграла теплая и такая взрослая улыбка, а ясно-голубые глаза вновь радостно заискрились. Я застыла в изумлении. Не только потому, что история этой с виду беззаботной девчонки била по сердцу иглами, но и от ее мудрости, осознанной не по годам.
Вот как бывает: люди, от которых не ждешь ничего особенного, удивляют своей глубиной, заставляя трепетать. А те, в кого безоговорочно веришь, с той же силой разочаровывают. Мне не хотелось стать для Кати разочарованием – не из жалости, а из уважения и даже стыда. Я недооценила ее, посчитав поверхностной и капризной, но на поверку сама оказалась такой – ограниченной взрослой, зацикленной исключительно на собственных проблемах. Но главное, слова Макаровой пришлись как нельзя кстати. Сегодня мое время могло закончиться под колесами внедорожника. То самое «слишком поздно» почти наступило. Возможно, именно поэтому память начала возвращаться? Подсознание пыталось меня встряхнуть, напомнить, как хрупка человеческая жизнь. Что же, им с Катей это удалось.