Новая жизнь (СИ)

— Спасибо, благодарю.
Доктор, наконец-то, рассмотрел помещение. Класс как класс — что в школе за сто лет поменяется-то? Парты в три ряда, черная доска, мел. Над доской — большой парадный потрет государя императора Николая Александровича в полковничьем мундире с аксельбантами. Рядом, на стенах — плакаты с азбукой и арифметическими примерами. У дверей — какой-то клавишный инструмент… нет, на пианино не похоже… фисгармония?
  
— Пятьдесят семь человек у нас учится! — между тем, хвасталась учительница. — Во всех четырех классах. У нас ведь двухкомплектная школа — две классные комнаты! Еще один учитель есть, Николай Венедиктович, но он старенький уже… А, впрочем, вы, верно, знаете. Дети все хорошие! Сорок девять мальчиков и всего восемь девочек. Местные крестьяне — косные, темные люди. Не хотят дочерей отпускать! Говорят, девчонок учить — только портить. Представляете? Хоть и бесплатно все! Земская управа платит. Собственно, как и вам… нам…
— Угол у вас тут какой, темный… — проходя к шкафу, улыбнулся Артем. — Прямо можно баловников — на горох, на колени!
— Фи! Шутите? — Анна Львовна резко скривила губы. — Мы телесных наказаний не применяем! Это отвратительно и антипедагогично. Прошлый век!
Прошлый век! Вот так-то!
Книжный шкаф. Учебники истории — Иловайский, Толстой, Гиляровский, Жюль Верн с Майном Ридом… Горький…
— Знаете, я, пожалуй, Горького возьму, «На дне»… Очень эта пьеса, знаете ли…
— Пожалуйста, пожалуйста! Читайте на здоровье, господин доктор! Ой… — Анна Львовна глянула в окно. — Экая темень уже! Как же вы пойдете? А давайте, я вам фонарь дам! Там керосину еще немножко осталась… Вам как раз дойти хватит.
— А…
— А потом вернете! Ну, вместе с книгой. Вы же быстро читаете? И чаю мы с вами попьем! Обязательно. Согласны?
Еще бы не согласен!
— Со всем нашим удовольствием!
«Ну, вот… — идя по обочине с зажженным фонарем, всю дрогу улыбался доктор. — Хоть какое-то светлое пятно появилось… не считая работы».
Отпустив Аглаю домой, Артем, не раздеваясь, улегся на жесткий топчан. Укрылся старым одеялом, ворочался — сон не шел. Все вспоминалась Анна Львовна… Анна… Какая она… Какая… Фонарь дала… И ведь позвала на чай!
Чу! Показалось… или кто-то осторожно пробирался по двору? Точно! Чья-то темная фигура возникла вдруг на крыльце, рванула дверь.
— Эй, отворяй! Не то окно вышибу! — раздался дребезжащий голос.
— Не надо ничего вышибать, — буркнул Артем, ожидая очередного страдальца с болячкой. — Сам открою.
Артем осторожно отвори дверь. Барабанил по крыше дождь. Словно глаз вурдалака, горел в темноте красный огонек цигарки. Артем пригляделся, пытаясь лучше рассмотреть кто пришел, но ничего, кроме этого огонька не увидел.
— А, дохтур — ты… — послышался наглый молодой голос. — Ну, здорово… Марафет мне припас?
И тот тон, с каким гость произнес это, Артёму совсем не понравился.
 Глава 5 
— Марафет мне припас? — повторил нежданный гость.
Артём замер, его рука стиснула дверной косяк. Слово «марафет» резануло слух. Парень не сразу понял, о чём речь, но тон парня ему не понравился. Было в нём что-то знакомое.
«Будто снова с теми отморозками повстречался», — подумал Артем и невольно передернул плечами.
— Ты кто? — спросил он, стараясь говорить спокойно, хотя в груди уже закипало раздражение. — И что за «марафет»?
Парень хмыкнул, шагнул ближе, и свет лампы из хибары упал на его лицо. Лет двадцати, с длинным носом, светлыми волосами, прилизанными под мокрую шапку, и рыжей щетиной, которая не добавляла ему солидности. На шее болтался крест, но не простой, а с какими-то вычурными узорами, явно дорогой.
Гость затянулся цигаркой, не сводя с Артёма насмешливого взгляда.
— Не прикидывайся, дохтур, — сказал он, растягивая слова. — Аристотель я.
— Аристотель⁈
— Аристотель Егорович Субботин, — важно добавил парень, приподняв вверх длинный нос. — Сын Егора Матвеича. Бате худо, колотун бьёт, аж стены дрожат. Послал за марафетом. Давай, не тяни, знаю, у тебя есть.
Артём нахмурился, пытаясь сложить кусочки загадки. Егор Матвеич Субботин — имя абсолютно незнакомое. Позвать Аглаю, чтобы уточнить? Да темно уже, не охота беспокоить.
— Колотун от чего? — спросил Артем. — Болезнь какая-то? Приступ?
— Вчера приступ был у отца, — недовольно проворчал Аристотель. — Весь день как припадошный горькую глушил с гостями из города, а теперь страдает. Сейчас вот укол просит чтобы ты ему прислал. Давай скорее, шевелись, дохтур! Вымок весь! А еще назад ехать.
Укол… До Артёма начало доходить. Не лихорадка, не болезнь. Похмелье. Абстинентный синдром. Этот Егор Матвеич напился до чёртиков, а теперь ему нужен морфин, чтобы снять ломку. И этот Аристотель, его сын, пришёл за дозой, будто за хлебом в лавку.
— Морфин, что ли? — уточнил Артём. — Это ты «марафетом» зовёшь?
Аристотель ухмыльнулся, обнажив редкие пожелтевшие от табака зубы.
— А ты шустрый, дохтур. Ну, давай, тащи. Батя ждать не любит, а мне с ним ещё возиться. Две ампулы, как обычно.
«Как обычно». Эти слова укололи Артёма. Значит, Иван Палыч, чьё тело он занял, уже снабжал Субботиных морфином. Регулярно? Желудок парня сжался от отвращения. Он вспомнил шкаф, две жалкие ампулы, которые он нашёл для Марьяны. Для девочки, которая корчилась от боли. А этот наглец хочет забрать их для пьяницы, которому не хватает самогонки⁈
— Нет. — Отрезал Артём. — Ничего я тебе не дам. Так и передай отцу своему. Морфина нет, и не будет. Капустный рассол лучше пусть пьет, полезней будет.
Аристотель замер, его ухмылка медленно сползла с лица. Такого ответа он явно не ожидал.
Гость выпрямился, шагнул ближе, и огонёк цигарки опасно качнулся в темноте.
— Ты чё, дохтур? — прошипел он, понизив голос. — Забыл, кто мой батя? Он тебя в порошок сотрёт, если я пустой вернусь. Давай, не трынди, тащи марафет, или пожалеешь.
Артём почувствовал, как гнев, который он с таким трудом усмирил, снова закипает.
Он шагнул вперёд, оказавшись почти вплотную к Аристотелю, и посмотрел ему прямо в глаза. Ростом он был чуть ниже паренька, но в его взгляде была сталь, которой явно не ожидал этот деревенский хлыщ.
— Слушай сюда, Аристотель Егорович, — сказал Артём, чеканя каждое слово. — Я сказал: нет. И не будет. Хочешь своему бате помочь — тащи его сюда, я посмотрю. Физраствор могу прокапать. Но морфин? Забудь. У меня больные, которым он нужнее. А теперь вали, пока я тебе по шее не навешал.
Аристотель прищурился, его рука с цигаркой дрогнула, но он не отступил сразу. Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга, и дождь шуршал между ними, как ядовитая змеи.
Дуэль взглядов продолжалась довольно долго. Наконец Аристотель не выдержал, дрогнул. Потом сплюнул на крыльцо, запулив цигарку в грязь.
— Ладно, дохтур, — процедил он, отступая. — Запомню я тебя. Батя слова твои передам, об этом не беспокойся. Ещё пожалеешь, что так сказал.
Он повернулся и шагнул в темноту, его фигура растворилась в дожде, но Артём успел заметить, как Аристотель бросил на него последний взгляд — злой, не сулящий ничего хорошего. Дверь захлопнулась, и тишина вернулась, нарушаемая только стуком капель по крыше.
Артём прислонился к косяку, чувствуя, как адреналин медленно отступает.
— Черт, теперь опять долго не уснуть! — проворчал он, вернувшись в комнату.
* * *
Утро в Зарном наступило серое, с низкими сентябрьскими тучами, которые, казалось, цеплялись за крыши изб. Дождь прекратился, но сырость пропитала всё: воздух, стены хибары, даже одеяло, под которым Артём вошкался полночи. Встреча с ночным гостем оставила горький осадок.
  
Артем лежал на топчане, глядя в закопченный потолок, когда дверь скрипнула, и в хибарку вошла Аглая, неся узелок и глиняный горшок, от которого пахло чем-то тёплым и съестным.