"Фантастика 2025-46". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Но, как правильно написал Тирпиц, я не имел соответствующих полномочий для принятия таких решений единолично. В первую очередь надо немедленно ознакомить с полученным посланием гросс-адмирала председателя Совнаркома товарища Сталина. Я снял трубку с телефонного аппарата, а потом, немного подумав, положил ее обратно на место. Нет, о таких вещах надо разговаривать только с глазу на глаз. Я позвал своего секретаря и попросил, чтобы он вызвал дежурное авто из гаража Совнаркома.
  
20 (7) октября 1917 года, 12:30. Петроград, Таврический дворец
Капитан Александр Васильевич Тамбовцев
Сижу себе спокойно, не шалю, никого не трогаю, примус починяю… Вдруг звонок от самого товарища Сталина, и просьба прибыть к нему под его светлые очи как можно быстрее… Что случилось?
Примчался я в Таврический почти бегом – эх, где мои семнадцать лет! В кабинете Сталина уже находились нарком торговли Леонид Борисович Красин, наркоминдел Георгий Васильевич Чичерин и наш нарком внутренних дел и государственной безопасности Железный Феликс. С ходу понимаю, что случилось уж очень что-то серьезное. Поздоровавшись со мной, Сталин протягивает мне письмо, написанное явно не по-русски. Судя по готическим буквам и длинным предложениям, это, скорее всего, письмо из Германии. Ого! От самого Альфреда фон Тирпица. Что же хочет гросс-адмирал?
С трудом разбираю написанное. Все же немецкий язык мне знаком хуже, чем английский, примерно в объеме «читаю со словарем». Видя мои мучения, Леонид Борисович взял послание Тирпица и перетолмачил его на общедоступный русский язык.
– Все ясно, – говорю я, – уничтожение германского десанта у Эзеля и регулярные авиаудары по коммуникациям и командным пунктам германской армии на Восточном фронте стали поводом для написания этого совсем не завуалированного предложения к началу мирных переговоров. Если мне не изменяет память, несмотря на отставку, Тирпиц так и не испортил свои хорошие отношения с кайзером и продолжает часто бывать в его Ставке. Похоже, что это письмо – отнюдь не частная инициатива господина адмирала, а скорее наоборот.
– Я тоже так думаю, – сказал Чичерин, поглаживая свою бородку клинышком, – не далее как вчера у меня состоялся разговор с датским посланником, который намекал на то, что пора бы заканчивать войну и начинать мирную торговлю. Похоже, что настало время собирать камни…
– Да, – произнес Сталин, смеясь глазами и попыхивая папиросой, – придя к власти, мы декларировали скорое окончание войны. Пора уже переходить от слов к делу. Если барышня согласна, то надо ее танцевать, – он посмотрел на Чичерина: – Георгий Васильевич, кого бы вы посоветовали направить в Стокгольм для переговоров?
– Учитывая, что первый возможный контакт будет неофициальным, – сказал наркоминдел, – то, скорее всего, надо направить в Швецию человека, который, с одной стороны, имел бы вес в нашем правительстве, а с другой стороны, не занимал бы никакого официального поста в нем. Следовательно, моя кандидатура отпадает, как и кандидатура товарища Красина. Впрочем, он может быть чем-то вроде прикрытия, отправившись в Стокгольм с частной поездкой. Ведь, Леонид Борисович, вам надо урегулировать дела с вашей семьей, которая сейчас находится в Стокгольме?
– Да, именно так, – ответил Красин, – жена не желает пока выезжать в Россию. Надо переговорить с ней, чтобы определиться, наконец, где и как она собирается дальше жить.
– Вот и отлично, – сказал Сталин, – пусть в Швецию отправляется товарищ Красин, а с ним, для непосредственного ведения переговоров, поедет… – тут Сталин посмотрел на меня. – Нет, товарищ Тамбовцев, – хитро прищурившись, сказал Иосиф Виссарионович, – вам и в Питере работы навалом. Я полагаю, что следует в качестве переговорщика отправить товарища Антонову. Нина Викторовна – дама жесткая, волевая, прекрасно разбирающаяся в хитросплетениях мировой политики и дипломатии. Да и ее знания, скорее всего, пригодятся во время переговоров с Тирпицем. Ведь именно он, как я понял из письма, будет в Стокгольме лицом, ведущим переговоры?
– Да, товарищ Сталин, вы поняли правильно, – сказал Красин, – но все же… Женщина в качестве посла? Это как-то…
– Ничего, – усмехнулся Сталин, – в Швеции к подобным вещам скоро все привыкнут, – тут я понял, что он, как и в наше время, решил отправить в Стокгольм в качестве посла Александру Коллонтай. И правильно – нечего ей, как это было в нашей реальности, путаться с пьяной матросней и заниматься пропагандой сексуальной раскрепощенности.
– Согласен с товарищем Сталиным, – сказал Дзержинский, – я уже успел познакомиться с методами работы, а также деловыми и профессиональными качествами товарища Антоновой и считаю, что она сможет грамотно и твердо донести до германской стороны нашу точку зрения на возможные условиях заключения мирного договора. После предварительных разъяснений, уже проведенных товарищем Ларионовым, это будет не так сложно.
– Ну что ж, – Сталин подвел черту под нашей беседой, – на том и порешим. Товарищ Красин, сообщите вашему стокгольмскому знакомому, что мы положительно отнеслись к предложению тех лиц, которые его послали в Петроград. И мы готовы к встрече. Пусть он свяжется со своими кураторами и определится со временем и местом начала переговоров.
А нашу неофициальную делегацию возглавит Антонова Нина Викторовна. Вы же, товарищ Красин, тоже отправляйтесь вместе с ней в Стокгольм. Пока суть да дело, разберитесь в своих семейных делах и, в случае необходимости, окажите товарищу Антоновой необходимую помощь.
Потом Сталин повернулся ко мне.
– А вас, товарищ Тамбовцев, я попрошу связаться с товарищами Ларионовым и Бережным и вместе с ним организовать доставку нашей делегации в Швецию, обеспечив при этом ее безопасность. Ведь желающих сорвать начало мирных переговоров с Германией, как вы понимаете, найдется немало. Все, товарищи, все свободны.
21 (8) октября 1917 года, 8:45. Петроград, улица Моховая, дом 11
Яков Свердлов и Лев Троцкий
Миновала неделя. Лев Троцкий и Яков Свердлов снова договорились встретиться на той же явочной квартире. Дела их все это время шли совсем не так, как хотелось бы двум главным гешефтмахерам от революции.
Троцкий мчался на эту встречу почти бегом. Под откос покатилось дело всей его жизни. Ненавистный Коба с каждым днем все больше и больше набирает политический вес, а Ульянов-Ленин, на которого у Лейбы было столько надежд, по непонятной причине поддерживает все начинания этого рябого горца. Теперь у Старика появилась новая теория – о поэтапной, а не перманентной мировой революции. Сейчас он сладко поет об укреплении социалистического Отечества, напрочь позабыв лозунги недавних дней о превращении империалистической войны в войну гражданскую, как и о том, что ради разжигания пламени мировой революции Россию можно бросить в огонь, как охапку хвороста. Случилось то, чего никто и не предполагал. Лев Давидович сразу же окрестил этот союз Сталина и Ленина с царскими генералами «Красной корниловщиной».
А ведь это оказался весьма жизнеспособный союз, с каждым днем завоевывающий все новых и новых сторонников. Чиновники, в первые дни после прихода к власти Сталина активно саботировавшие новое правительство, вдруг умерили свой пыл и перешли от активного саботажа к обычному интеллигентскому брюзжанию. И тому была причина. Соратники Сталина не болтали, а действовали, и эти действия все больше и больше оттесняли Троцкого и Свердлова на периферию революционного движения и лишали их как преданных союзников, так и материальной базы.
Взять хотя бы воссоздание МВД и пресловутую борьбу с уличной преступностью, которой так рьяно занялся этот шлимазл Дзержинский. В результате получилась самая натуральная контрреволюция. Где, спрашивается, террор против эксплуататорских классов? Ведь получилось все совсем наоборот – бездумному террору подвергся классово близкий Лейбе Давидовичу люмпен-пролетариат.