"Фантастика 2025-46". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Слушатель как бы предуведомляется заранее, какого рода доказательство ему надо ждать и на какой тон настроить свою мысль. После этого открывается логическое наступление. Левая рука либо снова попадает за жилетный вырез, либо – чаще – в карман брюк. Правая следует логике мысли и отмечает ее ритм. В нужные моменты левая тоже приходит ей на помощь. Оратор устремляется к аудитории, доходит до края эстрады, склоняется вперед и округлыми движениями рук работает над собственным словесным материалом. Это значит, что дело дошло до центральной мысли, до главнейшего пункта всей речи.
  
Если в аудитории есть противники, навстречу оратору поднимаются время от времени критические или враждебные восклицания. В десяти случаях из десяти они остаются без ответа. Оратор скажет то, что ему нужно, для кого нужно и так, как он считает нужным. Отклоняться в сторону для случайных возражений он не любил. Беглая находчивость не свойственна его сосредоточенности. Только голос его, после враждебных восклицаний, становится жестче, речь компактнее и напористее, мысль острее, жесты резче. Он подхватывает враждебный возглас с места только в том случае, если это отвечает общему ходу его мысли и может помочь ему скорее добраться до нужного вывода. Тут его ответы могут быть совершенно неожиданными – своей убийственной простотой. Он начисто обнажает ситуацию там, где, согласно ожиданиям, он должен был бы маскировать ее.
Когда оратор бьет не по врагу, а по своим, то это чувствуется и в жесте, и в тоне. Самая неистовая атака сохраняет в таком случае характер „урезонивания“. Иногда голос оратора срывается на высокой ноте: это когда он стремительно обличает кого-нибудь из своих, устыжает, доказывает, что оппонент ровнешенько ничего в вопросе не смыслит и в обоснование своих возражений ничего, ну так-таки ничегошеньки не привел. Вот на этих „ровнешеньки“ и „ничегошеньки“ голос иногда доходит до фальцета и срыва, и от этого сердитейшая тирада принимает неожиданно оттенок добродушия.
Оратор продумал заранее свою мысль до конца, до последнего практического вывода, – мысль, но не изложение, не форму, за исключением разве наиболее сжатых, метких, сочных выражений и словечек, которые входят затем в политическую жизнь партии и страны звонкой монетой обращения».
Прошу простить за длинную цитату, но лучше Лейбы Бронштейна я все равно бы не сказал. Одним словом, к концу своей речи Ленин превратил своих оппонентов в воробьиный корм – то есть в навоз, который в эти октябрьские дни густо покрывал булыжник и торцы питерских мостовых.
А вывод, который должны были сделать те, кто требовал для себя места в правительстве, был следующий: «Ваше место у параши!» То есть можете считать себя кем угодно, но работать в аппарате Совнаркома и советских учреждениях вам разрешат лишь как беспартийным чиновникам. Любые поползновения на политическую деятельность для лиц, находящихся на советской службе, закончатся их изгнанием с этой самой службы.
В общем, на сегодняшнем заседании ВЦИК Ленин вбил последний гвоздь в крышку гроба идеи об «однородном социалистическом правительстве». А по окончании заседания Ильич задумчиво-плотоядно посмотрел на потных и бледных Зиновьева с Каменевым. Увидев этот взгляд удава, я понял, что этим деятелям недолго осталось быть в числе руководства партии большевиков…
20 (7) октября 1917 года, 11:00. Петроград, Адмиралтейская набережная, д. 8, наркомат торговли и промышленности
Леонид Борисович Красин
Прошло уже несколько дней с момента назначения меня наркомом. Бывшее министерство торговли и промышленности мне было хорошо знакомо. Ранее я не раз посещал его еще в бытность мою представителем фирмы «Симменс и Шукерт» в России. Многие служащие министерства хорошо меня знали, поэтому и мое вселение в кабинет его главы прошло относительно спокойно.
Сегодня, вскоре после моего прихода на службу, вдруг явился весьма странный визитер. Впрочем, расскажу все по порядку.
Около половины одиннадцатого ко мне в кабинет зашел секретарь и доложил, что в моей приемной находится прибывший из Стокгольма господин Магнус Свенсон, который хотел бы со мной переговорить по личному делу. Эта фамилия мне была хорошо знакома. Со Свенсоном, который был в Швеции одним из служащих тамошнего филиала фирмы «Симменс», мне приходилось не раз встречаться по работе. К тому же сейчас в Стокгольме находились моя супруга, Любовь Васильевна, и три наших дочери. Вполне возможно, что Свенсон привез с оказией от них записку. Поэтому я попросил секретаря пригласить Магнуса Свенсона в мой кабинет.
Но, как оказалось, Свенсон приехал в Петроград по более важным делам. После взаимных приветствий и поздравления меня с назначением на высокий государственный пост, господин Свенсон передал мне конверт, на плотной бумаге которого были написаны, причем по-русски, лишь мои имя и фамилия. Кто был автором этого послания, мой нежданный визитер не знал. Сказал он лишь, что попросили его совершить небезопасную по нынешним военным временам поездку в Петроград люди весьма уважаемые и серьезные. После чего Магнус Свенсон откланялся, пообещав зайти ко мне вечером за ответом на это письмо.
Он ушел, а я еще долго вертел в руках конверт. По моему разумению, дело было явно тайное, а для подобных тайных дел у нас в правительстве существовал отдельный наркомат. Но письмо все-таки было адресовано мне, и я, достав ножик для разрезания бумаги, вскрыл его.
Внутри конверта находились два листка бумаги. Текст был написан по-немецки четким и угловатыми готическим почерком. Но первое, что мне бросилось в глаза, была подпись под этим посланием: Alfred von Tirpitz.
Я сел в кресло и задумался. Конечно, имя гросс-адмирала германского флота мне было хорошо известно. Тирпиц был кумиром многих немцев – в этом я смог убедиться за время проживания в Германии.
Впрочем, я также знал, что из-за разногласий с кайзером Вильгельмом по поводу методов ведения неограниченной подводной войны Тирпиц подал в отставку еще в марте прошлого года. Но влияние при дворе германского императора он не потерял, и если письмо было от него, а пробежав глазами первые строчки, я понял, что это действительно так, то написано оно было как минимум с ведома кайзера. Вот что было в этом письме:
«Уважаемый господин Красин!
Мне стало известно, что Вы назначены на высокий пост министра торговли и промышленности в новом правительстве России. Поздравляю Вас с этим назначением и желаю Вам успехов на новом для Вас поприще.
Хочу сказать, что я всегда был сторонником мирных отношений с Вашей страной, и меня сильно огорчает то, что наши с Вами государства вот уже четвертый год ведут кровопролитную и абсолютно бессмысленную войну.
Я полагаю, что необходимо как можно скорее покончить с этим противостоянием, которое приносит нашим странам лишь огромные людские потери и разрушения. Для этого я хотел бы установить контакт с кем-нибудь из нового правительства России, чтобы обсудить с ним возможности скорейшего окончания военных действий между Россией и Германской империей. Я полагаю, что такая возможность принесет пользу всем.
Понимаю, что Вы не полномочны единолично принимать решения о возможном контакте. Поэтому я буду рад, если вы покажете это письмо главе нового правительства России господину Сталину, а также другим лицам, которые располагают влиянием для того, чтобы принять решение о возможности проведения предварительных консультаций по такому важному для наших стран вопросу, как прекращение военных действий.
Я буду ждать Вашего ответа. Его вы можете передать через господина Свенсона, который найдет способ довести до меня Ваше решение.
С глубочайшим почтением к Вам,
Альфред фон Тирпиц, гросс-адмирал флота Германской империи».
Я положил на стол письмо Тирпица и задумался. Понятно, что это послание было завуалированным приглашением к началу мирных переговоров. Я знал, что война на два фронта истощила Германию, и после вступления САСШ в апреле 1917 года в войну на стороне Антанты, победа стран Центрального блока стала совсем проблематичной. А вот если бы Германии и Австро-Венгрии удалось бы заключить мир с Россией…