Во тьме окаянной

  
Глава 13
 
Сеча
 
На Феодора Тирона охотники собрались до рассвета. Выстроив стрелков во дворе, Григорий Аникиевич лично проводил осмотр каждого: остро ли наточен нож, ладно ли подогнано снаряжение, достаточно ли у каждого припасено пороха и пуль.
– Давай, братец, попрыгай… Слышь, брякает! Затяни ремень, чтоб стало тише могилы!
Подойдя к собравшемуся на волчий лов Васильке, Строганов всплеснул руками:
– Мать честная, кошка лесная, тебя-то сюда каким лядом занесло?
– Казак со мной в пару станет, – спокойно пояснил Карий. – Затем и пришел…
Строганов удивленно покачал головой:
– Будь по-твоему. Только малый не в себе, как бы делу худо не вышло…
Опираясь на обмотанный тряпицами костыль, на проводы вышел Савва. Тяжело подойдя к Даниле, шепнул:
– Спасибо тебе… за Васильку… жаль, не могу с вами…
– За что благодаришь? Не гулять пошли, жизни разменивать со зверем лютым. – Карий посмотрел на послушника. – Мужики того не ведают, что половина домой не вернется. Помолись за них…
Савва перекрестился.
– Григорий Аникиевич? Тоже с вами на лов идет?
– С нами… Говорил ему, чтобы остался. Да только слышать хочет, о чем сам думает. Поберегу, как сумею…
Осмотрев стрелков, Строганов довольно хлопнул в ладоши:
– Сейчас поедем на санях, затем за версту до капища встанем на лыжи и обложим стаю. Пахомка разведал, волки нас заждались, до одури замолившись истукану. Как выйдем на огневой рубеж, то стрелять парою станем, по очереди: один палит, другой прицел держит. Все ясно? И смотрите, чтобы не вышло, как у девушки Гагулы.
– А что вышло? – вытаращил глаза Василько.
– Не знаешь? – Строганов подошел к казаку и заглянул в его мутные, безумные глаза. – Девушка Гагула села прясть, да и заснула!
Среди стрелков послышался легкий смех.
– Вот беда, – вздохнул Василько. – И не подсобишь ничем ее горю…
Григорий Аникиевич отошел от казака и махнул рукой ожидавшим возницам:
– Ну, братцы, мы не с горем, а с Богом!
Стрелки быстро расселись по саням, укутавшись в разложенные на них тулупы, с удовольствием сжимая выданные с оружейни новенькие пищали с сошками.
Тяжелые городские врата пронзительно заскрипели и, осыпая проезжавших серебряной пылью, отворили взгляду раскинувшийся снежный саван, казавшийся в сумерках бесконечным…
Когда Орел-городок пропал в предрассветной тьме, Пахомий потянул Карего за рукав:
– Дядька Данила, дядька Данила, слышь, чего скажу.
Карий наклонился и внимательно посмотрел в воспаленные, заплаканные глаза мальчика.
– Дядька Данила, мне сегодня тятенька снился… Идет он по заснеженному лесу и милостыню у деревьев выпрашивает. У самого босые ноженьки-то отморожены, опухли и почернели пуще коры… – Пахомка смахнул рукавом набежавшие слезы. – Вопрошаю: «Почто, тятенька, ты подаяние у деревьев спрашиваешь, они же бессловесны и неразумны?» А он отвечает: «Нет, Пахомушка, Господь наш на дереве смерть принял, оттого они теперь ближе всего стоят ко Спасителю…»
– Никак леса спужался? – шепнул Карий, желая приободрить мальчика.
– Страсть как боюсь, дядька Данила. И пуще волков страшуся греха. Гадаю, не напрасно ли волчье капище затеял? – В глазах Пахомия отразился суеверный страх. – Только батюшка учил, что нельзя запросто волков бить, надобно прежде загнать их души в истукана, иначе разбегутся они по белу свету, в людей войдут, и станет человек хуже зверя…
Карий скинул рукавицу и потрепал парнишку по густым волосам:
– Не бойся, сынок, зла… Сила и воля любую нечисть одолеют… Об одном попрошу: что бы ни случилось, держись меня. Понял?
Пахомка с благодарностью поглядел Даниле в глаза:
– Понял…
* * *
Негромкий хруст снега, морозная дымка, припорошенные отяжелевшие ели… Отряд продвигался медленно, на ощупь, дабы не потревожить сонное царство Пармы…
– Спешимся за той пролысиной. – Строганов кивнул застрельщику Илейке, указывая взглядом на редко поросший чахлыми деревцами крутой перекат. – Зарядим пищали, встанем на лыжи и пойдем супротив ветра серячков пулями крестить.
  
Илейка в ответ что-то пошамкал губами, вот только что, Строганов не расслышал.
– Вот и дивно, – прошептал Григорий Аникиевич и спешно перекрестился: «Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, сохраняя Крестом Твоим жительство…»
Сани гуськом съехали с переката, неуклюже сгрудившись в большой снежной выбоине.
– И откудова ей здесь объявиться… – Строганов сполз с розвальней, потирая ушибленный лоб. – Камень на камне, ухаб на ухабе!
– Волки! Братцы, волки! – закричал кто-то во весь голос, потом завопил от резкой, пронзительной, мертвящей боли.
– Пали, ядрена палка! Дай залпу!
Но выстрелов не было, потому как стрелки не успели еще зарядить оружия. Словно в полусне Григорий Аникиевич наблюдал, как в предрассветном сумраке носятся серые тени, неуклюже машут топорами растерявшиеся стрелки и дико хрипят сгрудившиеся кони…
Наконец вспыхнули факелы, громыхнули пищали… Возле саней лежали растерзанный Игнашка Пыхов и мертвый, с распоротым брюхом, волк.
– Что же творится? – Строганов метнулся к Пахомке, хватая паренька за грудки. – Они же на нас засаду затеяли!
– Оставь мальчишку! – Карий подошел к Строганову и, схватив за руку, потащил к обочине. – Смотри.
В снегу валялись обломки деревянной лопаты, какой дворники расчищают снег.
– Измена! – вспыхнул Строганов. – Да я…
Подбежавший стрелок, спутавшись в темноте, толкнул Данилу в плечо:
– Аникиевич, глянь… Вороненку пах порвали… кровища хлещет…
Смертельно раненный конь еле держался на ногах и, уткнувшись мордой в расстегнутый полушубок Илейки, жалобно всхлипывал. Обняв Вороненка за шею, застрельщик гладил его дрожащими пальцами.
– Что же теперь делать? – Строганов утерся снегом. – Назад поворотить? Предателей повылавливать?
– Вернешься теперь, следом придут и вогулы. – Карий подал Григорию Аникиевичу пищаль. – Слабых не боятся, на них охотятся и убивают.
– Будя лясы точить, – злобно буркнул Василько. – Айда к идолу, на сечу… Пора и нам их кровью умыться!
Строганов с удивлением посмотрел на казака, но от прежнего безумия в лице Васильки не осталось и следа.
– Пахомка, подь сюда! – Василько подозвал дрожащего мальчика и сунул ему в руки горящий факел. – Ей, твори волчий заговор! Да так, чтобы от капища ни единая душа волколака уйти не смогла!
Мальчик взял факел и, рисуя в темном воздухе пламенные знаки, стал нараспев читать:
«Земной пророк, лесной Царек, идол волков, обви и покажи рабу Божию Пахомию своих волков. Замкну и заключу лютаго зверя, окружу же остров три раза и вдоль, и поперек, не уйдет ни волколак, ни волк. Утверди и укрепи, земной пророк, лесной Царек, идол волков, замки и заключи ключи. От девяти волков завязаны девять ногтев в девяносто девять узлов…»
– Будя… – Василько выхватил у паренька факел и сунул в сугроб. Пламя зашипело, брызнуло в стороны застывшими каплями смолы, затихая в обугленной снежной черни. – Тепереча во мраке, как волки пойдем, ибо стал человек лютее и кровожаднее зверя…
Григорий Аникиевич переглянулся с Данилой, но не сказал ничего…
Они отпустили возничих, зарядили пищали и двинулись в дурманящую неизвестность сумеречного леса… Шли молча, злые, униженные хитрым и умным врагом.
«Человека и коня положили взамен одного волка… Неравный счет! – Строганов закусил ус и почувствовал на губах терпкий, солоноватый вкус. – Никак снегом кровавым умылся? Что же это за земля, Господи?!»
В ответ его мыслям послышался одинокий протяжный вой, после которого наступила внезапная тишина… И лишь в бледнеющем холодном небе, раскачивая высеребренными ветвями, неприветливо гудела Парма…
Выйдя на огневой рубеж, стрелки разделились парами и, разойдясь друг от друга шагов на двадцать, принялись окружать волчье капище, выстраиваясь в круто выгнутую цепь.