Во тьме окаянной
– Искали виновных?
– Искали! Монах пленный, взятый с войны Ливонской, Бенька Латинянин, почитай, половине девок титьки перещупал, все волосы с тела обрил. Представь, каков паскудец! Так после сего ребята так отделали, что он чуть было в нашу веру не покрестился. Я не позволил. Сказал, что у нас силком никого не гонят. А мужикам наказ дал: кто Беньку дерзнет бить, тому собственноручно ноздри рвать стану!
– Помогли уговоры?
– Как иначе? Ясно, помогли. Только Бенька все равно боится из хором выходить. Целыми днями сидит, книжки латинские читает… Ну да и аминь с ним, пусть себе читает. Глядишь, и он на что сгодится!
Карий усмехнулся, подумав, что Строганов наверняка точно так же думает про него.
– Сведи-ка меня с Пахомием. Погляжу на него, потолкую, может, что передалось ему от отца. Да и зверь не хитрее и не крепче человека будет. Из праха изошел, в прах и сойдет…
Строганов вышел в предбанник, залез в катаные чуни и укутался в тулуп:
– Добро, Данила, добро! Сейчас же кликну Пахомку, вместе посидим, покумекаем. Истинно говорится, не так трудно сделать, как тяжело задумать. Пора бить волков: не все окаянным Масленица!
* * *– Волк, все ра-авно, что человек, ищет лучшей до-оли через чужую кро-овь, да идолу, лесному Царьку, мо-олится… – Смущенный, что сидит за одним столом с самим Строгановым, Пахом заикался, беспрестанно от волнения теребя мочку уха. – Только алчность их превы-ыше человеческой жа-адности, да ярость ихняя слепа, оттого и вера их сла-абже нашей.
– Ты, отроча, прежде чем рот открыть, крепко подумай. – Негодуя, Григорий Аникиевич, хлопнул по столу ладонью. – Битый час травишь побасенки! Ты не о вере волчьей толкуй, говори, как можно побыстрее извести проклятое племя. Или мыслишь, что не звери они, а волколаки, и в деле без колдовства никак не обошлось? Тогда прямо скажи, Строгановы за правду не карают!
– То не са-ам умыслил, то меня ба-атюшка учил. – Пахомий потупил глаза полные слез. – Сперва велите ска-азывать без утайки, как есть, а потом бра-аните…
– Никто тебя не бранит, – ободрил паренька Данила. – Непривычно говоришь, путано. Как не усомниться?
– Вера-то гла-авней всякого колдовства будет. – Пахомий виновато посмотрел на Строганова. – Убьешь волка без веры, та-ак его дух в чело-овека войдет, изведешь стаю – столько ж людей станут во-олками.
– Не верю! Чертовщина, да и только! – Григорий Аникиевич смачно выругался, но, вспомнив о начавшемся посте, смирил гнев и троекратно перекрестился. – Видишь, дурья башка, оборотнями во искушение вводишь!
Он встал из-за стола, походил по комнате и быстрым, не терпящим возражения голосом сказал:
– Теперь подробно рассказывай, как надобно привадить волков да обложить кумачовыми лентами, где спорей располагать загонщиков со стрелками. Волков перебьем, знатное богомолье устроим, монастырь добром пожалуем, глядишь, святыми молитвами и прогоним волчий дух!
– Не тот ли дух, Григорий Аникиевич, изгнать хочешь, что веками в Пыскорсхой пещере хоронится?
– Свят, свят, свят! – Строганов обернулся к образам и, крестясь, прочитал трисвятое: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…»
Закончив молитву, вновь подошел к столу и, смягчившись сердцем, сказал:
– Будет, отроча, по-твоему! Не спроста учил Господь, что утаит от мудрых да разумных, но откроет младенцам. С чего начнем?
Услышав строгановское одобрение, Пахомий воспрянул духом и стал говорить, уже не заикаясь:
– Надобно по волчьему следу походить. И там, где следы сходятся, поставить ихнее капище…
– Услышал бы отец Варлаам, о чем сейчас говорим, – вздохнул Строганов, но тут же махнул рукой. – Валяй, сказывай, какое капище надо ставить?
– Волчье… – Глаза Пахома азартно заблестели. – Для того на распутье надо вкопать бревно – волчьего истукана, чтобы на сажень или аршина на три из земли торчало. Затем привязать к нему убитого лося, да так, чтобы головой на вершину насел, а задними копытами ткнулся в снег.
– Может, корову привяжем или свинью? – Строганов вопросительно посмотрел на Пахомку. – Слышал, что волков еще и на козу ловят…
– Нет, нельзя! – запальчиво отрезал Пахомий. – Слона сохатая – не еда и не приманка, это ихний божок! Они не жрать на капище придут, а соберутся учинить волчью службу. И покудова голова лосяти будет на истукане, вовек с того места не уйдет стая, хоть живыми их режь, хоть огнем жги!
– Вот это мне по нутру! Кот видит молоко, да у него рыло коротко. А ты, Данила, что думаешь?
– Если в стае будет хотя бы пять волков, вроде той, с которой столкнулся по дороге в Орел, то нас ожидает кровавая резня, – спокойно ответил Карий. – Много народа с собой не возьмешь, в лесу друг дружке мешать станут, с испугу сами себя перестрелять могут. Да и на рану звери очень крепки – хуже медведя будут. Еще надо помнить, что в бою волк дерется до победы или до смерти. Так что пока не ясно, кто возьмет верх…
* * *Весть о готовящемся волчьем лове облетела городок быстро, впрочем, Строганов ничего особо и не скрывал. Решив покончить с пришлой стаей на великомученика Феодора Тирона, он рьяно всех убеждал, что нашел верный способ снискать покровительство святого воина, доверив руководство юному новобранцу.
Пока отрок искал в лесу место под звериное капище, Григорий Аникиевич принялся отбирать людей, желающих поучаствовать в облаве. Никого не неволил, платил щедро, потому и от охочих отбоя не было. Однако Данила настоял на том, чтобы в дело взять не больше дюжины стрелков.
Поутру третьего дня к строгановскому двору прорвался негодующий Трифон. Неистовствовал у ворот, колошматя поленом не противившихся побоям стражников, вопия:
– Слушай меня, неверный и блудный Божий раб! Забыл ли ты заповедь не делать идолов? Ответствуй, проклятый отступник, отвори ворота, пусти на двор, окаянный!
Григорий Аникиевич с укоризной посмотрел на Карего:
– Зачем ты его сюда притащил? Сидел бы себе в Пыскорах да мучил братию… Там от него уже все наплакались…
– Отворять пойдешь? Хочешь, вместе потолкуем.
– Куда там отворять! Он мне весь двор разнесет и самому голову проломит! Всыпать бы ему плетей, так ведь грех, святой человек! – Строганов раздосадовано махнул рукой. – Пойду, через ворота поговорю, авось уймется…
Григорий Аникиевич подошел к воротам и, вглядываясь в узкую щель, тихонько шепнул:
– Охлынь, старче! Браниться хочешь, так иди к вогулам, там обличай грешных и просвещай язычников сколь душе угодно. Это их бесовские волки моих людей поедом едят…
Старец в разодранной на груди рясе и с посыпанными пеплом волосами изо всех сил лупил по воротам, целясь в место, откуда доносился строгановский голос:
– И поразит Господь отступников, и будут они как тростник, колеблемый в воде, и извергнет их из земли доброй за то, что они сделали у себя идолов, раздражая Господа!
– По добру говорю: уймись, старче, не доводи до греха! – в ответ запалятся Строганов.
– Много у меня гонителей и врагов, ибо вижу отступников и маловеров и сокрушаюсь о том, что не хранят они слова Твоего!
Трифон яростно орудовал поленом, словно тараном, так, что Григорию Аникиевичу показалось: вот-вот ворота рухнут, рассыплются в щепы, но не от малого березового обрубка, а от неведомой, исходящей от старца силы.
– Тришка, слышь меня? – прохрипел Строганов. – Я ведь сейчас прикажу страже тебя выпороть, затем мазать дегтем и валять в перьях куриных… Грех-то не только на мне будет, но и на людей подневольных ляжет; значит, и на тебя, что из-за гордыни меня, раба грешного, ввел во искушение…
Выслушав Строганова, старец прекратил ломать ворота, отбросив палено прочь:
– Прав ты, Григорий Аникиевич. Не пристало обличать мне, во грехе погрязшему, да в беззаконии исчахшему. Посему сегодня же ухожу из Орла-городка. Но и ты запомни слова мои: дело в слепоте своей замыслили. А если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму…