Я купил тебя. Дорого (СИ)

— Милана, я совсем забыл, простите. Это от Демьяна Игоревича.
Он протягивает мне небольшой глянцевый конверт и уходит. Я открываю его и смотрю, что внутри. В груди становится пусто и тревожно.
Внутри приглашение в ресторан на ужин. Сегодня вечером.
Он дал мне две недели, и сегодня они закончились.
  
14
 
— Невероятно, — девушка потрогала мои губы. — Какая форма! Без капли филлера! Я сломаю тому руки, кто попытается тебе, цапелька моя, воткнуть иглу в губы. Они не сильно большие, но просто идеально наполнены, и форма как после скульптора!
Меня усадили на кресло типа стоматологического, только поудобнее, направили на лицо лампы и рассматривают со всей скурпулёзностью косметолог и визажист вместе. 
Трогают губы, скулы, просят нахмурить брови.
— Может всё-таки поднять желобок? — прищуривается косметолог, приподнимая мою верхнюю губу. — Вот совсем капельку? Вот сюда и сюда подколоть?
— Не нужно мне ничего колоть, — сажусь, убрав её руку от своего лица. Ещё не хватало перекраивать моё лицо. — Меня всё устраивает в моей внешности. 
— Нет-нет, цапелька, не будем, — визажист кладёт мне ладонь на плечо и укладывает обратно. — Ты и так обворожительно прекрасна. Обожаю работать с натуральными лицами, но их сейчас так мало, к сожалению. Это моя боль визажиста.
Мне накладывают макияж, потом подключается парикмахер. Приходит фотограф и начинает делать замечания, что и как, по его мнению, нужно изменить. Подключается художник по костюмам.
Меня словно нет. Будто все они обсуждают какую-то вещь, решая, как выгоднее её подсветить, натереть до блеска, сфотографировать. Моего участия во всём этом нет. Я — ваза, которая мечтает, чтобы её скорее снова поставили в тёмный угол пылиться.
— Готова, цапелька! — говорит визажист Наталья, махнув ещё несколько раз кистью, едва касаясь моего лица.
Я смотрю на себя в зеркало. Вроде бы я, а вроде и кто-то другой.
Глаза кажутся больше и выразительнее за счёт длинных накладных ресниц, скулы острее, подбородок уже. Даже шея выглядит длиннее, хотя у меня она и так достаточной длины. 
Кожа сияет, следов недосыпа совсем не видно. Вот, оказывается, на что способны профессиональные мастера макияжа. Художники.
Но самое сложное начинается потом. 
Мне нужно быть в образе, правильно позировать. Это совсем не так просто, как кажется, хотя я и думала, что умею красиво встать для фото.
И если с позами ещё куда ни шло, то играть лицом для меня оказывается сущей мукой. Фотограф злится, периодами краснеет до самых кончиков ушей, даже уходит пару раз подышать и покурить.
Через два часа этот кошмар заканчивается, и я, выжатая, словно лимон, наконец могу уползти в раздевалку. А сегодня ещё три пары в университете, на которые мне следует поторопиться, чтобы не опоздать, и вечером… ужин.
Кажется, сегодняшний день закончится нескоро.
В университет я действительно успеваю впритык, потому что нужно ещё заехать в общежитие, чтобы смыть с себя весь этот раскрас. Волосы нет времени вымыть и уложить привычно, поэтому собираю расфуфыренную копну в высокий пучок и сворачиваю гулькой.
Когда автобус буквально за десять минут от остановки, на которой мне нужно выходить, встаёт в пробку, я готова взвыть от отчаяния. Мне нельзя опаздывать на пару! Профессор очень не любит опаздыввающих, и я сама лично видела, как потом на экзамене относится к таким не то чтобы без жалости, а весьма предвзято.
Я решаю выйти и добежать пешком. Протиснувшись к выходу, выпрыгиваю из автобуса и почти бегу, когда слышу, как меня окликают:
— Милана!
Обернувшись, вижу Сергея — парня с параллельного потока. Он притормаживает возле меня на электросамокате. У него явно не каршеринговый, а свой — большой и мощный.
— Привет! — машу, не сбавляя темп. — Серый, потом поболтаем, у меня пара у Дервичева, нельзя опаздывать.
— Так залезай, — чуть подрезает меня и останавливается.
Времени правда в обрез, и я принимаю предложение. Встаю на самокат и берусь за ручки, а Сергей встаёт сзади и тоже берётся рядом с моими руками. 
  
Мы нарушаем правила, я знаю, но нарушить дисциплину у профессора Дервичева мне ещё страшнее, если честно.
Едем довольно быстро. Мне даже страшновато становится, а ещё немного не по себе — уж слишком близко стоит Сергей. Он ко мне уже проявлял интерес, и не раз. Мы пересекались как-то в клубе, танцевали даже вместе. Потом не виделись долго, он, кажется, с моей одногруппницей встречался, а потом они расстались, и он снова интересовался мною через знакомых.
Но как-то так и не сложилось. У меня не было особо времени свободного на гульки, да и Сергей не сказать, чтобы заставлял сердце биться быстрее. Но вообще, он симпатичный, славы дурной у него нет, и улыбка обаятельная. Мы вполне могли бы и заинтересоваться друг другом сильнее.
Могли бы, да. До короны.
Мы уже подъезжаем к университету, как вдруг я замечаю на парковке чёрный автомобиль, а возле него того самого помощника Обласова — Виталия. Он стоит, явно кого-то ждёт. И, кажется, я догадываюсь, кого.
— Слушай… — говорит Сергей, останавливаясь возле входа во двор университета. — Может, сходим куда-то вечером? Дальше по улице классное кафе открыли, там мороженое вкусное. 
Человек Обласова смотрит прямо на меня, и я чувствую, что моё сердце разгоняется. Мне становится страшно представить реакцию Обласова и что может за этим последовать, узнай он, что я любезничаю с кем-то. 
— Нет, Серёж, прости. Сейчас… занята, — выпаливаю на одном дыхании и быстрее ухожу, надеясь, что Виталий решит, что данный разговор мой с Сергеем — сущий пустяк, и докладывать о нём совсем не обязательно. 
  
15
 
Во время пар я будто на иголках сижу. Поглядываю время от времени на телефон, врученный Обласовым для связи с ним, и каждый раз сердце от страха замирает, что увижу там от него гневное сообщение с угрозами.
Но ничего не приходит. Тишина. Никаких сообщений. И когда после пар выхожу на улицу, машины Виталия на стоянке тоже нет.
Даже не знаю, радоваться или волноваться. Бегу на автобус и еду в общежитие. Пока еду, пишу маме, потому что она ещё утром присылала сообщения, на которые я так и не ответила. А зная мою мама, как она волнуется, стараюсь отвечать по возможности быстрее.
Пока еду, постоянно думаю о сегодняшнем вечере. Ограничится ли он ужином? Вряд ли. Сердце в пятки уходит, стоит только представить.
А ведь я за эти недели даже успела немного расслабиться.
Для Обласова это игра. Он сам так открыто и сказал. А каково мне? Как я буду чувствовать себя потом, когда он выбросит меня, как отработанный материал?
Но скорее бы это время настало. Вот бы уснуть и проснуться, когда всё уже закончилось, а на трон взошла следующая королева, сама жаждущая всех положенных ей “наград”.
Едва захожу в вестибюль общежития, меня зовёт к себе в каптёрку наша комендантша тётя Валя.
— Милана, зайди, пожалуйста. Тут к тебе приезжали и просили передать, — говорит с непроницаемым лицом.
— Кто приезжал? — беру в руки большой чёрный бумажный пакет.
— Какой-то мужчина, — пожимает плечами, но взглядом смотрит таким, будто в голову залезть мне хочет, чтобы точнее выведать, что же это за мужчина был. А я-то и не знаю. Но, возможно, догадываюсь.
— Спасибо, тёть Валь, — киваю и уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как она снова меня окликает.
— Слушай, Малаша, — оборачиваюсь у ней снова. — Это, конечно, не моё дело, но… Я всё понимаю, молодость… И хочется ухажёров богатых, но… В общем, я в пакетик твой заглянула, я как бы тут за антитерроризм отвечаю, не могу позволить, чтобы неизвестные пакеты в здание проносили. Так вот, мой опыт подсказывает, что подарочки такие просто так не дарятся, знаешь ли…
Чувствую, как лицо жаром обдаёт. К чему в жизни мне всегда было сложно привыкнуть, так это к бесцеремонности других людей.