Муля, не нервируй… (СИ)

Наденька аж прослезилась от переизбытка чувств. Модест Фёдорович ел молча и только пристально посматривал на меня. Чую, разговор с ним у нас предстоит серьёзный.
— Ты так исхудал, — опять нарушила напряженную паузу Наденька, а Дуся ловко подсунула мне кусок кулебяки.
— Модест, ты только посмотри, что стало с бедным мальчиком! И побрил голову ещё, — взволнованно обратилась она к бывшему мужу.
— Сейчас модно брить головы, — невозмутимо молвил Мулин отчим, флегматично намазывая кусочек хлебушка каким-то пахучим паштетом. Вроде как грибным.
Я тоже попробовал и паштет, и соус.
Когда мы доели щи, Дуся ловко поменяла посуду и перед нами материализовалось нежное рагу, буженина под луком, какие-то мясные рулетики с черносливом и изюмом, фаршированная рыба и мясные биточки. Были ещё несколько видов блинчиков с разной начинкой: от мясной до рыбной. Всё в лучших купеческих традициях. Интересно, это они так к приходу Мули расстарались, или у них в порядке вещей такая перемена блюд?
После нежного ванильного суфле Модест Фёдорович предложил пройти в кабинет, «дёрнуть по рюмашечке». Я понял, что сейчас и состоится этот разговор.
Кабинет Мулиного отчима впечатлял, конечно. Особенно дубовые панели на стенах и массивный стол, покрытый зелёным сукном.
Кивнув мне на мягкое кресло, Модест Фёдорович всё также молча вытащил из бара пузатую бутылку и разлил по хрустальным рюмочкам янтарный напиток.
— За всё хорошее! — поднял рюмочку Мулин отчим и первым выпил.
Я последовал его примеру. Мда, а здесь знают толк в истинном гедонизме. И зачем Муля от них ушел?
Модест Фёдорович крякнул и вытащил сигарету, собираясь закурить.
— Можно и мне? — попросил я.
— Ты разве куришь, Муля? — обозначил удивление чуть приподнятой бровью Модест Фёдорович.
— Иногда, — обтекаемо ответил я и тоже прикурил предложенную сигарету. В отличие от сигарет Фаины Георгиевны, эта была хоть и крепче, но гораздо душистей и не драла горло.
Повисла пауза. Я так понял, от меня ждут каких-то слов. В чём накосячил Муля и почему они разругались, я не знаю, и вот что мне говорить? Но что-то говорить было надо и поэтому я сказал так:
— Отец! — при этих словах Мулин отчим вздрогнул, но взял себя в руки и кивнул с деланным равнодушием.
А я продолжил:
— Я много думал с момента нашего последнего разговора…
Судя по тому, как дёрнулось лицо Мулиного отчима, разговор этот явно был не просто разговором. Но он опять взял себя в руки. Я невольно восхитился — вот воля у человека.
— И я понял главное. Я был абсолютно не прав, — сказал я и лицо у Модеста Фёдоровича удивлённо вытянулось. Создалось такое впечатление, что он сейчас вот-вот заплачет. Таки проняло мужика.
— Какие бы у меня не были на тот момент мотивы, — продолжил толкать речь я, — но ты навсегда останешься моим отцом. Пусть так получилось, что ты не кровный, но ты вырастил меня, воспитал, дал свою фамилию и отчество, мы с тобой близки по духу.
Модест Фёдорович, дрожащими руками, плеснул себе в рюмочку ещё коньяку и одним махом выпил.
— Поэтому я хочу попросить у тебя прощения, отец, — сказал я, — давай спишем это на мой юношеский максимализм и отсутствие опыта, эмоции, глупость… Я хочу жить с тобой в мире.
Я встал и протянул ему руку. Модест Фёдорович тоже встал и рывком заключил меня в объятия.
— Муля, ты всегда будешь мне сыном… — на глазах у него таки показались слёзы. Я дипломатично сделал вид, что не заметил, — ты у меня единственный сын!
Примирение состоялось.
Мы уселись обратно, и Модест Фёдорович смущённо из-за проявленных эмоций разлил коньяк по рюмкам. Выпили. Закурили ещё по одной сигарете.
— Ты изменился, Муля, — задумчиво отметил отчим, — сильно изменился. Очевидно, идея отселить тебя и дать возможность пожить отдельно, была верной.
Я не нашелся, что сказать и только кивнул.
— Но теперь, когда всё уладилось, ты же вернёшься ко мне жить? — осторожно, прощупывая почву, спросил Модест Фёдорович и тут же лицо его передёрнулось, — или будешь жить с ними?
  
Под «ними», очевидно, подразумевалась Наденька и Мулин биологический отец, Павел Григорьевич Адияков.
Мда, в этом треугольнике ничего ещё окончательно не решено.
Поэтому я сказал:
— Отец, так вышло, что Павел Григорьевич является моим биологическим родителем. И не моя тут вина. Поэтому я не могу не общаться с ним. Ты бы и сам также поступил на моём месте. А с матерью — тем более. Потому что, как бы она не поступила, права она или нет, но она — моя мать…
За дверью послышалось сдавленные рыдания.
Мы с Модестом Фёдоровичем понятливо переглянулись и разлили ещё по одной.
— И я её просто люблю, ведь она — моя мать. И я никогда не должен давать оценку её действиям…
За дверью заголосили и послушались торопливые удаляющиеся шаги (паркетный пол прекрасный проводник звуков).
— Надежда всегда была такой импульсивной, — вздохнул Модест Фёдорович и покачал головой. — Так ты переедешь ко мне?
Он устало потёр лицо и вздохнул. Мне стало жаль мужика. Хотя, с другой стороны, это был брак по расчёту, всё, что он хотел — получил. Так что теперь вздыхать?
А отчиму я сказал:
— Нет, не перееду, — и, видя, как дёрнулось его лицо, быстро прояснил. — Я решил жить и дальше там. Понимаешь, отец, я уже вышел из детского возраста. Почувствовал вкус свободы. Дед был великим человеком. Ты тоже. А вот я теперь тоже должен доказать, что я достойно продолжаю род Шушиных-Бубновых. И что я ничем не хуже вас с дедом.
— Вот и я о том же! — загорячился Модест Фёдорович, — переезжай сюда, твоя комната тебя ждёт. И комитет этот не нужен тебе совершенно. Это всё Наденька со своими идеями… Я договорюсь с Тимофеем Ксенофонтовичем, он тебя возьмёт пока к себе на кафедру. Подготовим тебе диссертацию, защитишься, а потом можно будет или в нашем НИИ устроиться. Или даже лучше сперва в Киев поехать, там место завкафедрой держат, годика три на периферии побудешь, а потом вернешься и сразу Ученым секретарём к нам пойдёшь.
Я невольно восхитился — как красиво для Мули вымощена зелёная улица. Нужно просто не сопротивляться. И уже через пару лет и у него будет такая же номенклатурная квартира, и прислуга, и всё остальное.
Но это был не мой вариант. Мне было интересно самому с нуля всего добиться, и чтобы было не хуже, чем в моей прошлой жизни. Так мне хоть жить интересно. Да и Фаине Георгиевне помочь смогу, только работая в Комитете.
Но и от плюшек отказываться не хотелось. И я сказал:
— Отец, ты смог сам сделать свою научную и профессиональную карьеру — о том, что он, по сути, сам себя продал взамен на фиктивный брак, я ясное дело говорить не стал, — Я тоже ношу фамилию Бубнов. И хоть она не моя по крови, но меня же воспитал ты, причём как своего сына. Поэтому я тоже хочу всего добиться сам!
Судя по выражению лица Модеста Фёдоровича, мой посыл ему понравился, но вот в Мулину «звезду» он явно не верил, поэтому я торопливо добавил, — чтобы не быть голословным, предлагаю перевести мой замысел в практическую плоскость.
Глядя на удивление на лице Модеста Фёдоровича, пояснил:
— Предлагаю взять небольшой отрезок времени. Скажем, два года. И по истечению этого срока давай посмотрим. Если я добьюсь чего-то такого, за что ты будешь мною гордиться — я продолжу гнуть свою линию. Если же у меня ничего не получится, мы вернёмся к твоему плану, и я обещаю больше никогда не возражать. Договорились?
Модест Фёдорович немного подумал, задумчиво пуская клубы дыма, а потом кивнул.
Договор высоких сторон был заключён.
На прощанье, когда я уже уходил, мы крепко пожали друг другу руки.
Было почти за полночь. Я битый час ворочался на неудобной перине туда-сюда. Всё никак не мог уснуть. Поэтому, плюнув на безуспешные попытки, встал, оделся и вышел на кухню покурить (плохая привычка начала опять цепляться, в прошлой жизни я от неё еле-еле избавился, не хотелось бы и тут свой организм травить). Но я был настолько раздёрган, что нужно было разобраться и хорошенько обдумать всё это.