Закон маузера

Как-то раз Котов слышал разговор пулемётчика второй роты, поручика Гамалея, с капитаном Трофимовым.
Гамалея назвал тогда Туцевича «игуменом». Трофимов улыбнулся, согласно кивнув.
Степан сначала не понял и лишь потом разобрался, в чём дело. Оказывается, во 2-й батарее служили сплошь холостяки, придерживающиеся строгих отшельнических нравов — женщин артиллеристы и близко не подпускали.
  
Кроме заповеди «Не прелюбодействуй!», в «артиллерийском монастыре» чтили и другую, не отмеченную на скрижалях: «Не поступай бесчестно!»
Бывало, офицера удаляли с батареи только за то, что он не сдержал слова.
А «игумена» своего, сдержанного и холодного с виду, солдаты любили — справедлив был.
Убили Туцевича при взятии Лозовой.
И смерть-то от своих принял — снаряд из пушки полковника Думбадзе задел за телеграфный провод — и разорвался над головой Туцевича, изрешетив «игумена».
Четвёртая рота, державшая оборону поблизости, стянула шапки.
Котов был совсем рядом, осколки чудом не задели его самого.
Мёртвый Туцевич лежал в снегу, забрызганном кровью.
Над ним стоял, сгорбившись, здоровенный подпрапорщик Климчук.
Полковник Туркул слез с коня, подошёл к погибшему товарищу и накрыл его лицо фуражкой.
— Господин полковник, — прогудел Климчук, — возьмите меня отсюда.
— Что ты, — удивился Туркул, — куда?
— В пехоту. Не могу оставаться на батарее. Всё о нём будет напоминать. Не могу.
На другой день дроздовцы отбили у красных бронепоезд «Память тов. Свердлова», и подпрапорщика Климчука назначили туда фельдфебелем солдатской команды.
В середине марта 1-й батальон вошёл в Изюм эшелоном.
На перроне их встречали офицерский оркестр и офицерская рота.
Дроздовцы сперва не поняли, кого это тут так пышно встречают, а оказалось, что их — за доблестный марш на Лозовую!
Командир офицерской роты скомандовал:
— Рота, смирно, слушай, на-краул!
И, чётко печатая шаг, подошёл к полковнику Туркулу с рапортом.
Полковник малость опешил, но принял рапорт, как полагалось в таких случаях, и пропустил офицерскую роту церемониальным маршем. Под музыку и вступили в Изюм.
Там был полковой ужин, а в самый разгар скромного застолья был получен приказ: немедленно грузиться и наступать на Харьков.
  
Глава 14
 
ЗА РУСЬ СВЯТУЮ
 
Сообщение ОСВАГ:
 
Большевики перешли в наступление на Восточном фронте. Силами 1-й Революционной армии (командарм М. Тухачевский), 2-й, 3-й, 4-й и 5-й армий красные прорвали фронт, заняв Нижний Новгород и Казань, Симбирск и Самару, вплотную продвинувшись к Уфе.
 
Белая армия с боями отступает.
 
Наступление Красной армии поддерживается английскими аэропланами с воздуха и английскими же танками на полях.
 
В тылу Красной армии вспыхнуло мощное крестьянское восстание, охватившее Самарскую и Симбирскую губернии. [79]
 
Более 150 тысяч крестьян вооружались вилами и косами, топорами и охотничьими берданками. Их прозвали «чапанниками» — из-за чапанов, своеобразных стёганок.
 
Против восставших были брошены регулярные части РККА и отряды карателей из мадьяр. Крестьян сгоняли в концлагеря, расстреливали, вешали и топили в прорубях, деревни сжигались.
 
Большевики лютовали — и число «чапанников» росло.
 
Центром восстания стал город Ставрополь Волжский, [80] и уже к 10 марта оно охватило всё Среднее Поволжье.
 
Крестьянские дивизии вторично прорвали Восточный фронт, идя на соединение с генерал-майором В. Каппелем, назначенным главнокомандующим Восточным фронтом. Четыре полноценных крестьянских дивизии были сведены в Чапанный корпус.
 
Рабочие дивизии ижевцев, воткинцев и мотовилихинцев составили 1-й Волжский корпус. 1-й Средне-Сибирский корпус возглавил генерал А. Пепеляев, 2-й Волжский корпус — генерал-лейтенант Н. Лохвицкий.
 
В задачу В. Каппеля входит удержать Ижевск и Воткинск, не допустить развития наступления красных на пермском и челябинском направлениях.
 
Сохраняется сложное положение в Прибалтике.
 
Хотя англичане фактически прекратили подвоз танков, аэропланов, горючего для красных морем до Риги, поставки не только не уменьшились, а возросли.
 
Только теперь военные грузы идут сплошным потоком через Данциг и Варшаву.
 
Полякам был обещан выход к морю, а Данциг уже переиначен ими в Гданьск.
 
Верховный правитель Российского государства генерал Корнилов резко раскритиковал планы Антанты.
 
Лавр Георгиевич готов рассмотреть возможность предоставления независимости Привислинскому краю [81] при одном непременном условии: никакие иные территории не должны отторгаться у Германии и Чехословакии, чтобы быть присоединёнными к Польше.
 
«Как только мы прогоним Войско польское с русских земель, — заявил Л. Корнилов, — войдём в Варшаву и повесим Юзефа Пилсудского, независимость будет Польше предоставлена. Нам не нужен народ в границах Российского государства, питающий изменнические чувства».
 
Уже рассвело, когда 1-й батальон дроздовцев стал сгружаться на полустанке под Харьковом. Затянулось наступление. Чуть ли не месяц белые шли с боями, пока не вышли к харьковским окраинам.
Холодные туманы прятали белые хаты и плетни, паровозные свистки доносились глухо.
Котов закинул на плечо ремень ППТ и спрыгнул на щебенистый откос.
— Стройся! — раздался зычный голос Семёна Лучникова.
Степан мельком оглядел себя — сапоги начищены, пряжка сияет, шинель, гребнистая «каска Адриана»… Хоть щас в бой.
Круглые часы на крохотном дощатом вокзальчике показывали ровно шесть.
Полковник Туркул снял фуражку, перекрестился. И отдал приказ наступать.
Множество подвод уже ждало бойцов 3-го генерала Дроздовского полка, но Сорока послал свой взвод садиться в грузовики — машинам он доверял больше.
На «Руссо-Балте» — пятитонке, «обутой» в непривычно широкие шины, напяленные на стальные, а не деревянные колёса, тента не было, да оно и к лучшему.
Утро прохладное, а так хоть солнышко согреет. И видимость лучше.
Неподалёку ординарец Макаренко подвёл полковнику Туркулу его Гальку, молодую гнедую кобылу с белыми «чулочками» на нервных ногах, и Антон Васильевич запрыгнул в седло.
— По машинам! Шереметев, тебе что, особое приглашение нужно?
— Никак нет! — пропыхтел Граф, взбираясь на высокий борт «балта».
Степан поглядел — капитан Иванов уже гарцевал на очередной коняке, страшненькой кляче, и стукнул по кабине.
— Трогай!
Заворчав мотором, грузовик покатился.
Проезжая мимо командира, Котов услыхал ответ Иванова на весёлые замечания офицеров касаемо статей коня:
— Я быстгых коней не люблю, я не кавалегия-с. Я пехотный офицег!
Грузовые «балты» и «бенцы» ехали неторопливо, дабы не слишком обгонять тачанки.
Поодаль серой ставшей на колёсные пары крепостью двигался бронепоезд «Иоанн Калита». Впереди, по разбитому тракту, наступала вторая рота.
Внезапно за тополями у дороги застучал частый огонь. Грузовики остановились.
Рядом с «балтом» очутился полковник Туркул верхом на Гальке, танцевавшей на месте.
— Капитан Иванов! Наступать на противника правее тополей!
Показался раненый пулемётчик второй роты, поручик Гамалея, с ППТ через плечо. Рукав его кожаной куртки был разрезан, бинты сочились кровью.
— Наседают, и довольно круто, господин полковник! — Гамалея расплылся в улыбке и тут же скривился от боли.
  
— Четвёгтая гота!
Бойцы тут же посыпались с машин, стали сбегаться, строиться, громко перекликаясь.
— Гота! Шагом магш!
А стрельба ведётся всё пуще, словно обе противоборствующие стороны решили сжечь побольше патронов.
Прискакал полковник Туркул и наорал на капитана Иванова: