Закон маузера
— Слушаюсь, ваш-сок-бродь! — браво ответил дюжий малый с лычками унтера и махнул рукою Котову: — Пошли!
Выйдя на перрон, они пошагали к вагонам.
— Как тебя? — обернулся унтер.
— Степан.
— Повезло тебе, Степан! Капитан Иванов — это командир Божьей милостью! Солдата он уважает и в обиду не даёт. Да чего там… В других-то ротах офицеров полно, а в нашей все до одного взводы солдатские. Так-то. И ты… Ты вот чего… Новобранцы бывает что пройдутся насчёт капитана, посмеются над его картавостью или иш-шо чего надумают. Так вот солдаты из четвёртой роты таких бьют. Понял? Они за своего капитана так тебя отбуцкают, что неделю синий ходить будешь! А оно тебе надо?
— Не надо.
— Правильно мыслишь! Заходь.
Вагон, к которому унтер подвёл Степана, был обычной теплушкой с трафаретной надписью: «8 лошадей или 40 нижних чинов».
Чинов внутри оказалось вдвое меньше, зато все мордатые сытюги, хоть паши на каждом.
Они топили печку или валялись на соломе. Кто-то жевал сухарь, разгрызая его со страшным хрустом, а кто-то, конопатый и курносый, основательно отпив молока из бутылки, закупоривал её кукурузной кочерыжкой.
— Новенького вам, — сказал унтер. — Глядите не прибейте, пригодится ишшо для атаки! Хо-хо…
Глаза нацелились на Котова, и тот просто сказал:
— Орловские мы. Степаном окрещён, Котовым.
— А я думал — Мышкиным! — сострил конопатый и тут же получил по шее от соседа, да так, что папаха на нос наехала. — Эй, ты чаво?
— Чаво-чаво! Тебе слова не давали, понял?
Тут в вагон снова заглянул унтер.
— Букеев, Сорока, Рудак! За мной!
— Этта… а куда ж? — отозвался старослужащий Сорока.
— Сухпай получать!
— Этта… Робята, вперёд!
Сухому пайку в дорогу все обрадовались. Ещё бы! Молодые организмы требовали подкрепления — сил. И вот оно!
— Робята, держите! Этта… По булке хлеба в одни руки и по две банки тушёнки.
— У-у… Живём!
Конопатый, носивший звучную фамилию Шереметев, отчего все звали его не иначе как Графом, одолжил Котову свой нож. Видимо, извинялся.
Степан вскрыл одну из банок и отрезал порядочный кусок ржаного, хорошо пропеченного хлеба. Ножик пригодился вместо вилки.
У каждого из сидевших или лежавших в теплушке ложка имелась, оловянная или деревянная. Солдат без ложки, как без винтовки, службу нести не может.
Хорошенько закусив, Котов пришёл к выводу, что жизнь не так уж и плоха, как хочет казаться.
В любом случае, если и будут его искать, то не в Белой армии! А сбежать он сможет в любое время.
Чего сейчас-то замысливать побег, коли паровоз тебя куда ближе подвезёт, на самый фронт доставит?
Пользуйся случаем, Стёпа…
— А что за человек — капитан Иванов? — спросил он.
— Хороший человек, — лениво проговорил Букеев. — Попариться любит, да чтоб его веником как следует отходили. Квасок дюже ценит…
— И от водочки не откажется! — подхватил кто-то. — Под капустку квашену!
— И ходок ещё тот! — рассмеялся Рудак. — Любит капитан приволокнуться! Бабы ему нравятся деревенские, да не какие есть, а статные, рослые чтоб!
— Да, — рассмеялись солдаты, — это дело капитан очинно уважает!
— Я тебе, Стёпа, так скажу, — продолжал Букеев. — Повезло тебе с командиром! У нас завсегда больше табаку и сахару, а щи — наваристей!
— Это точно, — кивнул усатый нижний чин, скручивая «козью ножку». — Мы и у красных едали щи да каши, и у белых на довольствие становились, а у капитана Иванова всё получше, по-семейному как-то.
— У красных? — поразился Степан.
— А чего ты удивляешься? — хмыкнул усач. — Тут, считай, все красноармейцами были, да в плен попали. Вот и угодили в четвёртую роту. Офицеры нашего капитана почему-то Гришей зовут, хотя он и Пётр. За простецкий нрав, видать. Иванов-то не притворяется, как некоторые, он по жизни такой.
— Его ещё Иисусом Навином кличут, — хихикнул Шереметев.
— Иисусом? Почему?
— Да это не тот Иисус, который Христос, а…
— Ну не читал человек ежели Священного Писания!
— В обчем, любит наш капитан покрасоваться. В бой всегда верхом, впереди цепи, а пеший никогда в атаку не пойдёт. Уж сколько под ним коней прибило… Мать моя… А сам цел!
Тут теплушка дёрнулась. Лязгнули сцепки, заголосил паровоз.
— По вагона-ам! — разнеслась команда.
— Этта… — глубокомысленно произнёс Сорока. — Тронулись, значит.
И покатил эшелон на фронт. На войну.
От сытости ли, от нервов ли, а только задремал Котов, да и уснул.
И спалось ему хорошо — вагон качался, словно убаюкивал, тепло от печки расходилось, и даже знобкие сквознячки, что задували в щели, тревожили не шибко.
Проснувшись, Степан потянулся как следует и выдохнул. Знатно он прикорнул! Уже и темень на дворе.
Тут состав стал притормаживать, пока вовсе не остановился. Видать, пропускали литерный.
В теплушке шёл неспешный разговор, и Котов прислушался.
— Этта… Как можно было окопы побросать да по деревням разбежаться землю делить? А германец, значится, ту самую землю пущай топчет? Правильно Корнилов сказал: сперва повыгоним всех вражин, а после о наделах думать будем.
— Говорят, тем, кто в армии отслужил, больше земли полагается…
— Не говорят, а приказ такой есть! Отслужил, значится, заслужил! И нарежут тебе тридцать десятин землицы, да какой получше. Потому что солдат! Не прятался, поди, не бегал зайцем, не трясся в норке, а воевал.
— Справедливо, я считаю…
— Ну слава богу, а то Корнилов весь извёлся уже — вдруг да Граф недоволен будет?
— Чаво?
— Скорей бы войне конец.
— Этта верно…
— А я всё прикидываю, как избу срублю — чтоб на реку глядела. И балкончик к ей приделаю, сам все балясины выточу… А вот так, через двор, коровник поставлю…
— Не-е, лучше овечек завести. Считай, кажный год с шерстью будешь, а её-то продать недолго. И не спортится, как молоко…
— А видал, чего черкесы делают? Сквашивают они молоко — и в сыр!
— Тоже дело. Сыр долго не пропадёт…
Котов лежал в темноте и улыбался. Поезд тряхнуло, заскрипели, залязгали его сочленения, пошёл нарастать, учащаться перестук колёсных пар.
Поспешал паровоз. На фронт. На войну.
Когда состав прибыл в Горловку, Котов узнал, что служить ему придётся в том самом 1-м батальоне полковника Туркула, где обретался Юрковский-Авинов.
Переживания, впрочем, длились недолго — Степан послал (про себя, но очень далеко) и Юрковского, и Авинова…
…В Горловке четвёртая рота встретила и Новый 1919 год, и Крещение, а под конец февраля рота, как и весь батальон, как весь 3-й генерала Дроздовского стрелковый полк, как вся армия, перешла в наступление. [78]
Двое суток рота билась под Бахмутом.
На третьи сутки, к вечеру, вторая и четвёртая роты при поддержке 1-й Особой автоброневой опрокинули красных и заняли Бахмут.
Не теряя темпа, ворвались на станцию Ямы.
Взяли атакой станцию Лиман, куда стянулся весь 3-й полк.
За два дня батальон прошёл маршем по тылам красных до ста вёрст.
С налёту ударили по Лозовой.
Когда капитан Иванов, гарцуя на страшной рыжей лошади, поднимал роту в атаку, к полковнику Туркулу подскакал командир 2-й батареи Вячеслав Туцевич, тоже полковник по званию, а с ним огромный ординарец его, подпрапорщик Климчук, пожилой солдат.
— Антон Васильевич! — крикнул Туцевич. — Прошу обождать минуту с атакой! Я выкачу вперёд пушки!
— Выкатывайте, полковник! А мы пока покурим…
Десяток орудий батареи Туцевича настолько быстро вынеслись на передовую, снялись с передков и открыли беглый огонь, что свои восхитились, а красные растерялись.
Полковник Туцевич, сухощавый, с тонким породистым лицом, с серыми, холодными и зоркими глазами, олицетворял собой офицера.
Если такого вешать, то табличку на грудь с надписью «Белогвардеец» цеплять не придётся — и так видно…