Законы Беззакония (СИ)

Поблагодарив женщину за её мастерство и внимание, я тепло попрощался и вышел на улицу. Там, неспешно бродя в поисках мусорного бака, я наконец нашёл его и, с лёгким вздохом облегчения, избавился от прошлого, старые вещи. Затем я направился к остановке, где ожидал 82-й автобус, в очередной раз мысленно проклиная общественный транспорт, но тут же утешил себя: с костюмом разобрался, значит, и машину скоро куплю. Подбадривая себя, чтобы не впасть в уныние, через пару минут я заметил на горизонте долгожданный автобус. Расплатившись за проезд, я удалился в самую глубь автобуса, не питая надежды занять сиденье и предпочтя остаться стоять, дабы не тревожить себя необходимостью уступать место другим. Утренние пробки, столь привычные для этого часа, не стали помехой: шофёр, виртуозно лавируя между машинами, с лёгкостью обгонял их, мастерски справляясь с габаритами автобуса, и мы добрались до места уже к 7:50. Покинув общественный транспорт, я глубоко вдохнул, наслаждаясь чистотой воздуха, и неспешно зашагал в сторону школы. Вокруг стайками двигались другие ученики, громко обсуждая обыденные вещи: расписание уроков, предстоящие экзамены, прыщи, выскочившие в самых неудачных местах. На их лицах светилась беззаботность, пугающая до дрожи. Может ли всё быть так просто? Способен ли я так же безмятежно наслаждаться школьной жизнью? Вряд ли. Судьба, думаю, уготовила мне иной путь, — заключил я, а в голове неожиданно начали всплывать образы давно ушедших товарищей. Маттео, семнадцатилетний парень, которому прострелили живот в упор из двустволки. Я обещал ему, что мы вместе покорим Нью-Йорк. Альберто, бросившийся под пулю, чтобы защитить меня. Никогда не забуду отчаяние на лице его жены — этот пугающий симбиоз ярости, скорби и безысходности. Марко, в одиночку удерживавший склад в Ливерпуле, отбиваясь от полицейских и семьи Манчини одновременно, четыре часа подряд. Ради них, ради всех, кто пал, и ради тех, кто ещё жив, я должен изменить мир. А до тех пор покой мне должен быть не ведом. Погрузившись в себя, я гнал прочь давно ушедшее время, а тем временем школа уже возникла в поле зрения. Высокий и величественный флаг Российской империи, выглядевший до боли нелепо на фоне ветхих стен, и сторож, осушающий содержимое фляги, вызвали во мне желание засмеяться протяжно и долго. Однако, сдержавшись, я заскочил внутрь и направился на второй этаж к 54-му кабинету. Шёл я под удивлённые взгляды и шёпот, звучавший за спиной, — видимо, мой подвиг двухнедельной давности успел превратиться в настоящую школьную легенду. На входе меня встретила Настя, буквально вплотную приблизившись к моему лицу, и начала быстро, но бессвязно лепетать. Отмахнувшись от неё, я занял своё место за второй партой третьего ряда.
— Привет. — раздалось за спиной. Обернувшись, я увидел Аню: её волнистые, огненно-рыжие волосы, как всегда, пылали ярким контрастом на фоне холодных, бесспристрастно-серых глаз.
— Здравствуй. Отозвался я завинсус на пару секунд. Как вы с Антоном Владимировичем поживаете?
— Неплохо, благодаря вашим стараниям, у нас стало тихо и спокойно, и люди стали охотнее заскакивать в магазин к отцу, только вот вчера...
— Было страшно?
— Да…
—Уж прости, не ожидали, что столько народа заглянет на чаепитие, — ответил я завуалированно, всё ещё чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов.
— Ты не понял. Было страшно не за себя. Мы знали, что вы не дадите нас в обиду, как не дали Василия Игоревича. А за вас…
— За нас? — изумился я.
— Да, ведь вы всегда приходите к нам на выручку, дядя Юра каждый день покупает товары у тех у кого торговля идёт хуже всего, желая их приободрить, дядя Глеб всегда ругает тех кто мусорит и даже самолично установил пять или шесть урн, Антон после работы тренирует Диму внука Василия, пусть ругается и всё время упрекает его за неправильную технику, но всегда подбадривает со словами "Никогда не смей сдаваться, иначе сдохнешь".
Услышав это, я невольно ухмыльнулся — это было так на них похоже. А ещё подумал, что Антон, наверное, обиделся бы: всех остальных Кристина назвала дядями, а его — просто по имени. От этой мысли на душе стало тепло, тоску сменила радость.
— Все вы отставить разговорчики! Пробурчал Сергей Петрович, наш классный руководитель входя в кабинет вместе со звонком и окинув всех присутствующих, недовольным взглядом.
— О, кого я вижу! Артём Евгеньевич! — воскликнул он с едкой усмешкой, устремив на меня пронзительный взгляд. — Как поживали? Надеюсь, за время дисциплинарного остранения вы успели обдумать своё поведение.
— Успел.
— Отлично! И что же вы усвоили?
— Всё таки бить их в классе было глупо, надо было дождаться звонка, каюсь. Отвечал я натянув высокомерную улыбку и наслаждаясь тем как лицо учителя расплывалось в ярости, а в классе повис звонкий смех, учеников видимо давно уставших от поведения классного руководителя.
— Да как ты смеешь! В моём классе нести такую ахинею? К доске, недоросль, жи-и-иво! — заорал он, брызгая слюной во все стороны.
Живо так живо подумал я вставая со своего места, и положив руки в карманы направился к доске. Обычно я никогда бы не позволил такой жест в присутствии человека взрослого, да ещё и учителя, но к Сергею я питал откровенную неприязнь.
— Знаешь, Артём, я решил устроить тебе опрос. Я называю событие, а ты дату. Ужасно просто для ученика, занимающегося учёбой, — произнёс он, сделав язвительный акцент на последних словах.
— Век, период?
— Не важно. Так-с, первый вопрос: дата смерти Ленина?
— 21 января 1924 года.
— Отречение Николая второго от престола?
— 1917 год.
— В каком году Муссолини стал премьер-министром Италии?
— En mil novecientos veintidós años, un bastardo ignorante!
— Что, что, простите?
— В 1922 году.
— А-а-а… — задумался Сергей Петрович, пытаясь выкопать вопрос, на который я не сумею ответить.
— Надоело, — буркнул я в ожидании и, повернувшись к нему спиной, направился к выходу. Уже взялся за ручку, но тут его рука схватила меня, а истеричный визг заполнил кабинет.
— Я не давал тебе разрешения!
— Отпусти, — сказал я тихо, но уверенно. Мои глаза выражали еле сдерживаемую ярость.
— Не смей мне приказывать!.. — всё же отозвался учитель, преодолев страх.
— Пеняй на себя, — произнёс я, отстранив его руку, схватил и прижал к парте, затем присталбив ударом локтя в спину.
— А-а-а, больно! — закричал Сергей, чуть не плача. — Я тебя засужу!
Я, услышав его угрозу, обернулся к ошеломлённому классу и задал вопрос:
— Кто-нибудь из вас, дорогие одноклассники, видел, как я применял насилие к нашему уважаемому классному руководителю?
— Нет, — отозвались все хором, отводя взгляд от этой сцены.
— Что и требовалось доказать! — произнёс я с улыбкой. Затем, наклонившись, прильнул к уху учителя и прошептал: — Попробуешь ещё что-нибудь учидить— убью.
Напоследок, с унизительной снисходительностью потрепав учителя по голове, я шагнул в коридор, оставив за собой тихий отзвук смеха. По пути я внутренне ликовал, что наконец-то поставил Сергея Петровича на место, хотя, признаться, можно было и лицо ему набить, а не ограничиваться столь сдержанным "напутствием". Однако пачкать кровью костюм в первый же день не хотелось — это уже перебор. Ноги несли меня сами, будто подчиняясь незримому ритму, по коридору, тихому, как кладбище в часы уроков. И, честно говоря, эта тишина мне даже нравилась. Через несколько минут я уже стоял у двери кабинета директора.
— Здравствуйте Константин Петрович! Восклицал я входя внутрь, где за стулом сидел утомленный директор, небрежным движением руки заполняющий документы.
— И тебе не хворать. Дай угадаю: опять устроил сцену с Сергеем Петровичем? — отозвался директор, подняв на меня взгляд. Он оторвался от бумаг, ослабил галстук, до этого плотно сжимавший шею.
— Не могу отрицать, — произнёс я, садясь на стул напротив. — Но как вы так оперативно прознали?