Невеста в бегах. Гуси, грядки... герцог?! (СИ)

Я рассмеялась и плеснула ей в кружку молока.
И Анника слопала пирог в мгновение ока, дуя на горячее лакомство и прихлебывая молоко.
— Слушай, может, нам пироги продавать? — воскликнула она. — Ну, очень вкусно! Ничего вкуснее не ела!
  
Глава 15
 
Герцог все не шел у меня из головы.
Надо же, какой хороший человек! Только слово сказал, а Ферро так напугалась, что вон сама побежала деньги раздавать!
Одно из двух: или она правда так герцога боится, или любит его без памяти. И хочет в его глазах быть хорошей. И ей невыносима мысль, что он станет считать ее дурной и испорченной.
Я думала о герцоге, вспоминала его веселую улыбку, его открытый взгляд, смешливые искры в глазах, и злилась на себя все больше.
— И чего он лезет мне в голову, — ворчала я.
Но итак было понятно.
Герцог был слишком красив, чтобы о нем можно было просто забыть!
А я…
А что я?
Всего лишь несчастная бедная девушка. Да, именно бедная.
Ведь домой, к кружевам и кринолинам, я вернуться не могу. Меня там живенько сцапают и отдадут Густаву Октавиану. Мало кого заинтересует мое желание привести себя в порядок и продолжить знакомство с герцогом.
Тем более, что это знакомство совсем не гарантирует, что он как-то поучаствует в моей судьбе.
Ну, серьезно.
Не станет же он выплачивать долги матери перед сумасшедшим баронетом и спонсировать ее дурные привычки?
Да, если честно, я и против этого!
Она будет деньги проматывать, а ей кто-то станет потакать? Ну, уж дудки!
Значит, оставалось одно: не думать о герцоге вообще.
И как-то самой выбираться из нищенского положения.
— Ну а что… выкупить домик, заняться разведением овощей и цветов. На базаре и цветы продают, я видела! Роза Анники очень редкая. Ее можно развести и продавать букетами. И отростками. И гусей пасти. И…
Но что бы я не выдумывала, все было ничтожно мало.
Даже если я заведу полный кошелек денег, герцог и не посмотрит в мою сторону.
Да еще и коварный Петрович перестал яйца нести.
Любые.
Не говоря уж о драгоценных. Вот же досада!
Если б Петрович продолжил это благородное дело, то мы б с Анникой быстро выкарабкались из бедности. Но он завязал. Кажется, и правда обратился в петуха. У него даже гребень стал больше и краснее. И все лысое туловище покрылось короткими темными пенечками. Это отрастали новые перья.
Эх, не везет мне с деньгами!
И не факт, что повезет в любви.
А деньги бы мне не помешали, не помешали… Хотя, конечно, и с деньгами у меня шансов нет.
— Ферро он отшил, несмотря на все ее богатства, — ворчала я. — Не думаю, что он для меня сделает исключение. К тому же, я такая уродина!
Я в этот момент окучивала картошку.
И, кажется, последние слова произнесла это вслух. Потому что Анника, работающая рядом, очень удивилась. И даже разогнулась, отбросив тяпку.
— Это кто же тебе такое сказал, сестрица?! — воскликнула она. — Ты очень хорошенькая!
Я вспомнила свои прыщавые щеки и лоб, свой длинный нос, уныло смотрящий вниз, и бесцветные тусклые волосы.
— Ага, — уныло произнесла я. — Ты слишком добра ко мне.
— Да нет же! — принялась уверять меня Анника. — Я не вру, вот честное слово! Ты из-за синяка расстраиваешься? Так он почти сошел. Ну, немного зеленоватый… Но ведь скоро совсем сойдет! И ты будешь сногсшибательная красотка! Да даже с синяком видно, что ты симпатичная!
— Ага, — уныло сказала я. — С моим-то носом…
— А что не так с твоим носом? — удивилась Анника.
Я подозрительно посмотрела на нее.
Не, я же помню себя!
Хотя меня и приложили по голове хорошенько, я же помню, как Петрович, в ту пору еще Олег, надо мной издевался.
Эти его вечные шуточки типа «висит груша, нельзя скушать» и «пьяные черти горох ночью молотили». Это все о моем лице.
Да, Петрович умел быть изощренно-жестоким.
И о моих нежных чувствах он не думал от слова вообще.
Да он как будто нарочно старался посильнее меня задеть.
Так, стоп!
В голове моей раздался такой взрыв, что мне показалось — Густав догнал меня и с радостью огрел камнем еще раз.
 
Я себя помню такой, какой была до попадания в это тело!
А какое оно, мое новое лицо?! Этого я не знала категорически!
— Анника, мне срочно нужно зеркало! — заверещала я, маша руками, как сумасшедшая.
— Что, что? — испуганно ахала Анника. — Мошка в глаз попала?
Только этого мне не хватало!
И тут, как по заказу, зловредное насекомое долбануло меня в глаз так, что искры посыпались.
— А-а-а-а! — заверещала я, отирая градом катящиеся слезы.
— У-ы-а-а! — подхватила и Анника. Ее тоже мошка укусила. И тоже в глаз. Это что ж за напасть!
— А я говорил, — высунулся из кустов зловредный Петрович. — Они здесь ходят. Они что-то высматривают. Они шпионят! Наверное, нас хотят поймать!
Но я не слушала его зловещие предсказания.
Мошка облепила нас с Анникой и принялась жалить, как в последний раз в своей мошинной жизни.
Вмиг наши глаза и щеки были искусаны и начали отекать.
Мы с Анникой в панике побросали тяпки, лопаты и грабли и кинулись к прохладному ручейку под липой.
Но было поздно.
Глаза наши заплыли так, что превратились в узенькие щелочки.
Щеки налились глянцевым алым отеком, раздулись так, что обе мы вышли… мордатые и красные.
Просто кровь с молоком!
Еще и челюсть стала шире в два раза, как у дремучего неандертальца, который, словно жерновами, перемалывает в своей прожорливой пасти все подряд…
— Вот это репа, — чуть не плача, прошептала я, глядя на свою распухшую физиономию.
Интересно, почему я раньше не додумывалась как следует рассмотреть себя в прудике?
Когда темно да, не получится. Но при свете дня видно себя просто отлично!
И тут я с изумлением увидела, что мои волосы больше не бесцветные и не тусклые, а цвета гречишного красноватого меда, сияющего на солнце!
И кожа без прыщей.
И нос не грушей…
Остальные черты лица оставались для меня загадкой, потому что оно распухло просто чудовищно.
Мы с Анникой теперь напоминали двух деревенских баб, откормленных жирной сметаной и отпоенных молоком. И глазенки у нас были хитрые-хитрые. Еле поблёскивающие из щелочек между век.
— Ой-ой-ой, — простонала Анника. — Как чешется…
— Не трогай! —рявкнула я. — А то хуже будет…
Мы изо всех сил старались уменьшить отек, умываясь ледяной водой, но куда там!
Зуд немного унялся, щеки наши были красными. Лицо покалывало от холода.
Но отек не спал!
— За что ж мне такое наказание, — стонала я. — Снова скажешь, что я хорошенькая? Так и прохожу тут кикиморой…
Стеная и охая, мы с Анникой вернулись на огород.
И как раз вовремя!
Петрович с гусятами засел в засаде в кустах. И сидели они там тихо-тихо.
А через ограду лез какой-то странный тип.
Он был одет как городской щеголь. Узкие клетчатые штаны, пиджачок, застегнутый на одну пуговку. Нарядные штиблеты и котелок.
А физиономия у него была противная.
Красная, потная, усатая. Могучая шея, мощный загривок.
И над ним вился целый рой мошкары. Просто черной тучей.Потому что от него так и разило потом!
Но только его кожа была словно дубленая. Укусов на ней было не видать.
Да боюсь, мошка и не прокусывала ее. Не то, что нашу — тонкую и нежную. Дырявила навылет!
— Да это же они от него налетели! — ахнула Анника. — Он мошку сюда притащил, и они с него на нас перекинулись!
— Тише! — скомандовала я.
Я подхватила грабли и тихонько двинулась к карабкающемуся господину.
Анника поддержала меня, прихватив лопату.
А господинчик все никак не мог закинуть на ограду ногу.
Модные штаны были чересчур узкими, и он все задирал и задирал откормленную ляжку. Но штаны неумолимо возвращали ногу обратно.
Мы уже почти добрались до шпиона. Но тут в дело вмешался Петрович, полагающий, что он «один мужик в доме».