Голливуд истекает кровью (ЛП)

Из-за этого люди умирали молча. И те, кто высказывал негативные мнения, были первыми, кто выражал свою фальшивую озабоченность, блея и высказывая комментарии типа "Я бы хотел, чтобы они высказались". Они так и делали, но были немедленно проигнорированы.
По сей день общество клеймило позором психическое здоровье и психические заболевания, но скорбило о самоубийстве.
Люди как биологический вид вызывали омерзительное разочарование.
Очевидно, мне повезло. Повезло. Я фыркнула, поджав губы. Никогда.
Больница и профессионалы назвали это неудачным самоубийством. С тех пор я находилась под постоянным амбулаторным наблюдением в больнице после того, как мне промыли желудок. Они освободили меня после принудительного шестимесячного пребывания, где, наконец, поставили диагноз — биполярное расстройство.
Знаете ли вы, как профессионалы называют попытку покончить с собой, когда все шло так, как было запланировано? Успешная. Насколько это запутанно?
Они тыкали в меня иглами. Мне запихивали в горло разные лекарства для тестирования. Были ежедневные сидячие встречи с профессиональным психиатром, который мучительно рассказывал мне о каждом эпизоде моего прошлого, о том, что я чувствовала и какова была моя реакция, пока он не был удовлетворен моими ответами.
Вскоре меня выписали и поместили в новую приемную семью, с зажатыми в руке брошюрами ‘как жить с психическим заболеванием’. Только бумага и рецепт с указанием записаться на последующие приемы для регулярных осмотров.
Это было бесполезно, и в нем не было никаких полезных советов. Я часами после школы посещала местные публичные библиотеки, изучала книги и лазила по Интернету, чтобы выяснить, как я могла бы помочь себе. Я была пятнадцатилетним подростком, который проводил дни, борясь с мыслями, которые кружили у меня в голове, с появляющимся настроением, без всякой эмоциональной поддержки с моей стороны. Если уж на то пошло, это еще больше отдаляло людей. Теперь я стала официально сумасшедшей.
К счастью, лекарство помогло и дало мне базовый уровень нормальности, стабильности, который давал мне представление о том, когда мое настроение поднималось или падало. Маниакальное или депрессивное. Высокое или низкое. Или смешанное состояние. Список был бесконечным.
У меня был выбор: бояться этого или пытаться контролировать. Бороться с неизбежным или принять его.
Я быстро приняла это, благодарная за то, что была причина. В глубине души я боялась, что во мне что-то систематически не так. Но после того, как я провела массу исследований, это привело к другим вопросам — не из-за этого ли моя биологическая семья избавилась от меня? Что, если это наследственное? Передали ли они это мне? Могли ли они не справиться с другим таким расстройством, поскольку это было постыдно?
Мне стало совершенно ясно одно. Как я могла привести в этот мир невинного ребенка, зная, что могла передать болезнь, которая влияла на каждую часть моей жизни? Я бы никогда не смогла. Это был эгоистичный поступок, но он вселил немного надежды в мое сердце. Мой собственный человек, которого я бы любила и защищала до конца света, маленький человечек с моей кровью, связанный со мной. Кто-то свой. Семья. Я выбросила из головы эту бессмысленную и откровенно обескураживающую мысль.
Я бы не пожелала своему злейшему врагу попасть в этот ад, где мне приходилось сражаться с собственным разумом, пробираться сквозь темноту только для того, чтобы в конце вынырнуть и даже не почувствовать полного вдоха чистого свежего воздуха.
Когда я начала зарабатывать приличную сумму денег и передала свое психиатрическое лечение в руки опытного и пользующегося большим спросом врача, у меня было больше практической помощи и регулярных обзоров лекарств. Меня тошнило от того, что те, у кого не было денег для доступа к высокому уровню медицинской помощи, к которому у меня теперь был бесплатный доступ, страдали от неопытного и откровенно осуждающего ухода без постоянной помощи.
Мы жили в мире, где деньги говорили о многом, а не о необходимости помочь человеку, испытывающему трудности.
 
Только те, кто страдал от жестоких проблем с психическим здоровьем, понимали, каково это, когда твой разум хотел умереть, но твое физическое тело продолжало перекачивать кровь, невзирая ни на что и сохраняя тебе жизнь.
Глава 14
Рейн
Жизнь в нестабильной семье привела к тому, что я оказался между любовью и защитой моей матери и постоянными уроками, которые научили меня быть безжалостным и холодным, расчетливым человеком, который возглавил бы мафиози.
Я провел кончиками пальцев по гравировке — Стелла Марчетти. Остановившись на дате, когда она испустила последний вздох. Годы спустя ее решение принять передозировку коктейля из наркотиков и покончить с собой все еще сильно действовало на меня.
Время от времени я выходил сюда и отдавал дань уважения могиле моей матери. Ей бы понравилась Пэрис. Я отбросил эту бесполезную мысль, поднялся с корточек и, молча попрощавшись с ней, направился обратно к своей машине.
Стелла Марчетти когда-то была сногсшибательной женщиной; головы поворачивались в ее сторону в благоговении перед ее красотой — но это стало ее падением. Как только Раймонд Марчетти увидел ее, он заключил брак по расчету и на долгие годы приковал к себе, к несчастью.
Затем родился я, подарив мафиози Марчетти наследника, и моему отцу больше не нужна была моя мать. Она впала в глубокую депрессию, которую не могла скрыть даже от меня, когда я вырос.
Моя мать, возможно, и покончила с собой, но это произошло от руки моего отца. Он снабжал ее наркотиками, которые держали ее подальше от него, и крепко держал ее замкнутой в ее собственном маленьком мирке. Неудивительно, что она сошла с ума и хотела сбежать.
В шестнадцать лет я зашел в ее спальню только для того, чтобы почувствовать хлюпанье воды по моим ботинкам. Она давным-давно переехала в другое крыло особняка моего детства, изгнанная Раймондом, которому она больше не нужна была ни в его жизни, ни в его постели. Уверенными шагами я прошел по намокшему ковру в ее ванную комнату и замер.
Там, в переполненной ванне, лежала некогда потрясающая миссис Марчетти. Худая и хрупкая, со следами уколов, покрывающими ее обнаженное тело, остекленевшие глаза, лишенные жизни, смотрели прямо на меня. Вокруг ее открытого рта была рвота, а на туалетном столике рядом с ней валялись пустые баночки и иголки. Мертва.
Я любил свою маму, но ненавидел ее за это. За то, что не была достаточно сильной, чтобы жить ради своего сына, и позволила любви разрушить ее изнутри и снаружи. Я имел право чувствовать себя преданным единственным родителем, который заботился обо мне как о личности, а не о том, кем я становился — наследником, следующим начальником.
Одним решением она приковала меня к этой участи; в то время как смерть освободила ее, она навсегда сковала меня. Любовь, эта надоедливая эмоция, убивалась с жестокой эффективностью, и это была привязанность, которой я никогда не хотел предаваться.
Мой отец хорошо играл любящего мужа, но все видели его насквозь. Он устроил ей похороны, подобающие королеве, похоронив ее в частной части кладбища Марчетти, к которой он никогда не присоединялся. От его тела мало что осталось после того, как я убил его без угрызений совести, но даже если бы они были, я бы не позволил ни одной части его тела находиться рядом с телом моей матери, даже после смерти. Она заслуживала лучшего в жизни и смерти.
Слова, которые он произнес после похорон, все еще звучали в моей голове, как бы я ни старался от них избавиться.
— Любовь делает тебя слабым. Ни у кого из рода Марчетти не будет слабости, особенно у той, у кого испорченная пизда. Ты создан только для одного: никогда ничего не чувствовать.
Я сел в свой Maserati, включил зажигание и отправился в свою часовую поездку обратно к себе домой. Каждые несколько минут я смотрел в зеркала в целях безопасности и для того, чтобы держать подальше от комплекса тех, кто нацелился на меня, и, по ассоциации, моих людей, которых я поклялся надежно спрятать там.