Черная тропа
— Ну так что? — спросила Анна-Мария. — Давай побродим среди других будок, пока остальные займутся деревней и туристической станцией?
Свен-Эрик ухмыльнулся.
— Пожалуй. Тем более что субботний вечер все равно испорчен.
На самом деле вечер испорчен не был. Чем бы он занимался, не будь здесь? Посмотрел телевизор или сходил с соседом в баню? Каждые выходные одно и то же.
— Вот именно, — сказала Анна-Мария и застегнула «молнию» на своем комбинезоне.
На самом деле женщина так не думала. Для нее это вовсе не был испорченный субботний вечер. Настоящий рыцарь не может без конца сидеть дома, в лоне семьи, иначе он просто сойдет с ума. Ему надо выйти на простор и вытащить свой меч. Чтобы потом усталым и пресыщенным приключениями вернуться домой к семье, которая наверняка побросала коробки из-под пиццы и пластиковые бутылки на столике в гостиной, однако какая, в сущности, разница? Вот это настоящая жизнь: стучаться в чужие двери в темноте на замерзшем озере.
— Надеюсь, что у нее не было детей, — проговорила Анна-Мария, прежде чем они снова вышли навстречу шторму.
Свен-Эрик ничего не ответил. Ему стало стыдно. О детях он даже не подумал. У него возникла лишь одна мысль — надеялся, что у нее не было кошки, которая сидит теперь, запертая в квартире, и напрасно ждет свою хозяйку.
* * *Ноябрь 2003 года
Ребекка Мартинссон выписалась из психиатрической клиники больницы Св. Йёрана. Она едет на поезде в Кируну. И вот уже сидит в такси перед домом своей бабушки в Курравааре.
После смерти бабушки дом принадлежит Ребекке и дяде Аффе. Это серый панельный дом у реки: истертый линолеумный пол, пятна влаги на стенах.
Раньше от него пахло старым домом и человеческим жильем. В нем постоянно ощущались запахи мокрых резиновых сапог, хлева, еды и пирогов. Привычный запах бабушки. И папин тоже — в те времена. Теперь в доме царит запах заброшенности. Подвал забит стекловолоконной ватой, чтобы удерживать влагу, идущую от земли.
Шофер такси заносит ее чемодан. Спрашивает, куда его — на верхний или нижний этаж?
— Наверх, — отвечает она.
Ребекка с бабушкой жила на втором этаже.
Папа жил в комнате на первом. Вся мебель стоит там на своих местах, застыв в безвременном сне под большими белыми простынями. Жена дяди Аффе Инга-Бритт использует первый этаж как склад ненужных вещей. Здесь появляется все больше и больше коробок с одеждой и книгами, стоят старые стулья, которые Инга-Бритт купила по дешевке и собирается когда-нибудь отреставрировать. Папина мебель под простынями отступает все дальше и дальше к стенам.
Впрочем, какая разница, что комната на первом этаже выглядит уже не так, как раньше? Для Ребекки она остается неизменной.
Папы уже много лет нет в живых, но, едва переступив порог, она видит его сидящим на деревянном диванчике на кухне. Бабушка послала Ребекку позвать его завтракать. Он услышал ее шаги по лестнице и поспешно сел. На нем клетчатая фланелевая рубашка и синий джемпер «Хелли-Хансен». Голубые рабочие брюки заправлены в толстые носки с высокой резинкой, которые связала бабушка. Глаза немного опухшие. Увидев Ребекку, он проводит рукой по щетине и улыбается.
Сейчас она понимает многое, чего не понимала тогда. Или уже тогда понимала? Это поглаживание рукой по щетине — сейчас она видит, что это жест смущения. Неужели ее волнует, что он не побрит, что он спал в одежде? Ни капельки. Он красив, так красив!
И банка пива, стоящая возле мойки, помятая и изрядно облупившаяся. Пиво в ней было когда-то очень давно. Он пьет из нее нечто совсем другое, но перед соседями делает вид, что это легкое пиво.
«Я никогда не обращала на это внимания, — хочет она сказать. — Это мама из-за этого нервничала. А я любила тебя — по-настоящему».
Такси уехало. Ребекка разожгла огонь в камине и включила батареи отопления. Она лежит на полу в кухне на одном из бабушкиных тряпичных ковриков. Следит взглядом за мухой. Та жужжит громко и уныло. Тяжело стукается о потолок, словно ничего не видит. Так обычно и бывает — они просыпаются от того, что в доме вдруг стало тепло. Вымученный напряженный гул, медлительный полет. Вот муха приземлилась на стену, лениво и беспорядочно ползает. Все реакции у нее замедлены. Возможно, ее можно было бы прибить просто рукой. И избавиться от этого звука. Но у Ребекки нет на это сил. Она лежит на полу и смотрит на муху. Все равно та скоро умрет. Потом придется замести ее с пола.
* * *Декабрь 2003 года
Наступил вторник. Каждый вторник Ребекка ездит в город. Встречается с психотерапевтом и получает запас сипрамила на неделю. Психотерапевт — женщина лет сорока. Ребекка старается не презирать ее. Невольно смотрит на ее туфли и думает «дешевка», разглядывает ее пиджак и думает, что он плохо на ней сидит.
Но за презрение хвататься опасно. Оно вдруг поворачивается против тебя: а ты сама? Даже не работаешь.
Психотерапевт просит ее рассказать о своем детстве.
— Зачем? — спрашивает Ребекка. — Я ведь здесь не для этого.
— А для чего ты здесь, как ты думаешь?
Ребекка устала от этих профессиональных вопросов. Она смотрит на ковер, чтобы скрыть свой взгляд.
О чем она может рассказать? Каждое малейшее событие — как красная кнопка. И невозможно предсказать, что будет, если на нее нажать. Вспомнишь, как пила молоко из стакана, и за этим потянется все остальное. «Я не намерена рыться во всем этом», — думает она и с ненавистью косится на упаковку одноразовых платочков, которая всегда лежит наготове на столе между ними.
Ребекка смотрит на себя со стороны. Работать она не может. Сидит по утрам на холодном сиденье унитаза и выдавливает из упаковки таблетки, боясь того, что может произойти иначе.
Слов много. Мучительный, истеричный, жалкий, отвратительный, тошнотворный, тяжесть, сумасшествие, болезнь. Убийца.
Надо быть подобрее с психотерапевтом. Показывать готовность к сотрудничеству. Показывать, что я поправляюсь, что временами у меня все хорошо.
«Надо будет рассказать ей что-нибудь, — думает Ребекка. — В следующий раз».
Она могла бы что-нибудь наврать. Ей уже приходилось это делать.
Можно сказать: «Моя мать кажется не любила меня». И в действительности это даже не ложь, а маленькая правда. Но за этой маленькой правдой скрывается большая правда.
«Я не плакала, когда она умерла, — думает Ребекка. — Мне было одиннадцать, и я ничегошеньки не чувствовала. Во мне заложен какой-то врожденный дефект».
* * *Канун нового, 2003 года
Канун Нового года Ребекка встречает с Беллой, собакой Сиввинга Фъельборга. Сиввинг — ее сосед, который дружил с бабушкой, когда Ребекка была маленькая.
Он спросил, не хочет ли Ребекка поехать с ним к его дочери Лене и отпраздновать в кругу семьи. Та начала отнекиваться, а он не настаивал. Зато оставил ей собаку. Он сказал, что ему нужен человек, который присмотрел бы за собакой, но на самом деле присмотр нужен за самой Ребеккой. Впрочем, какая разница? Ребекка рада компании.
Белла — веселая и подвижная сучка дратхаара. Как и все дратхаары, она обожает поесть и легко могла бы растолстеть, как бегемот, не будь она все время в движении. Сиввинг пускает ее от души побегать по замерзшей реке и иногда просит односельчан взять ее с собой на охоту. Дома она все время носится туда-сюда, вертится у его ног, при малейшем звуке подскакивает и начинает лаять. Но такая подвижность помогает ей оставаться стройной. Под шкурой отчетливо проступают ребра.
Лежать для Беллы — наказание, но как раз сейчас она мирно похрапывает на кровати у Ребекки. Та несколько часов ходила на лыжах по замерзшей реке. Поначалу Белла тащила ее за собой на веревке. Затем она побегала на свободе, носилась, как сумасшедшая, поднимая тучи снега. Последние километры бежала, довольная, по лыжне следом за Ребеккой.