Черная тропа

Мне три года. Я снова сижу на коленях у Марит за кухонным столом. Тетушка и папа уже две недели изводят друг друга, без конца пикируются, и теперь папа с Антте ушли в горы. В этот день зазвонил телефон. Тетушка купила обратный билет и упаковала свои сумки. Теперь она показывает мне фотографии мужчины с большой яхтой.
— Она у него на Средиземном море, — говорит мне Марит. — Они собираются дойти до Канарских островов.
— Помню, — говорю я, показывая на нос яхты, — ты сидела вот здесь и плакала.
Тетушка смеется. Этого она слышать не хочет. Сейчас Марит не верит в способности Эстер.
— Ты не можешь этого помнить, моя дорогая. Нога моя никогда еще не ступала на борт яхты. Я поплыву на ней в первый раз.
Мама бросает на меня краткий предупреждающий взгляд. Он означает: «Они не хотят знать». Не хотят знать, что можно вспоминать назад и вперед, что время движется в обоих направлениях.
«Маури тоже не хочет знать, — подумала Эстер, кладя штангу на плечи. — Он в опасности, но рассказывать ему об этом бесполезно».
— Ты могла бы нарисовать меня, — говорит он с улыбкой.
«Это правда, — подумала Эстер. — Я могла бы нарисовать его. Это единственная картина, которая осталась во мне. Остальные закончились. Но он не захочет ее видеть. Эта картина жила во мне с того момента, когда мы впервые увиделись».
Инна встречает меня и тетушку в дверях усадьбы Регла. Обнимает Марит, словно они родные сестры. Тетушка обмякает. Видимо, муки совести по поводу племянницы отпускают ее.
Самой мне ужасно не по себе. Я обуза для всех. Я не могу рисовать и зарабатывать себе на жизнь. Но мне больше некуда деваться. И, поскольку мне не хочется там быть, я все время уношусь куда-то. С этим невозможно ничего поделать. Когда мои ноги проходят по двум коврам на пути к Инне, я превращаюсь в двух ткачей — один из них взрослый мужчина, который постоянно затыкает языком щель между зубами, а второй — совсем молодой парень. Прикасаюсь к деревянной панели на стене — и я плотник с больной ногой, который обстругивает рубанком дерево. Все эти руки, вырезавшие по дереву, вышивавшие, ткавшие. Я так устаю, что с трудом сдерживаюсь, чтобы не выйти из себя. С трудом протягиваю Инне руку. И я вижу ее. Ей тринадцать лет, она прижимается щекой к щеке своего отца. Все говорят, что она вертит им, как хочет, но в ее глазах такой голод.
Инна водит нас по усадьбе. Здесь так много комнат, что их не сосчитать. Тетушка осматривается с нескрываемым восторгом. Вся эта старинная мебель полированного дерева с точеными ножками. Фарфоровые цветочные горшки с синими китайскими узорами, стоящие на полу.
— С ума сойти, какой дом! — шепчет она мне.
Единственное, что вызывает у тетушки ужас, так это собаки жены Маури, которые свободно ходят, где им вздумается, и запрыгивают на мебель. Ей приходится сдерживаться, чтобы не схватить их за шкирку и не вышвырнуть прочь из дома.
Я не отвечаю. Марит хочет, чтобы я радовалась приезду сюда. Но я не знаю всех этих людей. Они не моя семья. Меня привезли сюда, как груз.
Внезапно начинает звонить телефон Инны. Положив трубку, она сообщает мне, что сейчас я увижу своего брата. Мы входим в его спальню, которая одновременно является и кабинетом. Он в костюме, хотя находится у себя дома. Тетушка пожимает ему руку и благодарит за то, что он готов позаботиться обо мне. Маури улыбается мне и говорит: «Само собой». Он дважды повторяет эти слова и смотрит в глаза. Я опускаю их, потому что ужасно рада. И думаю о том, что он мой брат. И теперь у меня будет свое место в его доме. И тут он берет меня за запястье и вдруг… Вдруг пол уходит у меня из-под ног. Толстый ковер трясется, как морская змея, пытаясь скинуть меня со своей спины. В ступнях у меня начинает покалывать. Мне нужно бы за что-то зацепиться — за какой-нибудь тяжелый предмет мебели. Но я уже парю под потолком. Оконные стекла сыплются в комнату, как мощный дождь. Черный ветер загоняет занавески внутрь комнаты и разрывает их на части.
  
Я потеряла себя.
Комната становится маленькой и темной. Это другая спальня, много лет назад. Эта спальня где-то внутри у Маури. Толстый мужик лежит на кровати поверх женщины. Матрас не обшит тканью, виднеется желтый грязный поролон. У мужчины широкая потная спина — как плоский камень у воды.
Позднее я понимаю, что женщина — наша с Маури общая мать. Та, другая, которая родила меня. Но все это происходит задолго до моего рождения.
Маури совсем маленький, ему года два-три. Он висит на шее у мужика у него за спиной и кричит: «Мама! Мама!» Ни один из них не обращает на мальчика ни малейшего внимания, словно он не более чем комар.
Это мой портрет Маури: бледная маленькая спина, как креветка, на огромной, как скала, чужой спине в душной темной комнате.
Но вот он отпускает мою руку, и я возвращаюсь и понимаю, что мне придется его нести. Никому из нас нет места здесь, в усадьбе Регла. И времени у нас осталось совсем немного.
Эстер сделала выпад, держа штангу на плечах, — вынесла ногу далеко вперед.
Маури улыбнулся и снова попытался ее уговорить:
— Я могу заплатить тебе за портрет. В этой области можно заработать неплохие деньги. У бизнесменов любовь к себе раздута до немыслимых пределов.
— Тебе бы он не понравился, — ответила она просто.
Эстер покосилась на него. Увидела, как он сделал над собой усилие и решил не обижаться. Но что еще она могла ему сказать?
Как бы там ни было, Эстер все равно уже надоело, что он роется в ее картинах. Она стала сгибать колени, не снимая с плеч штангу, а Маури ушел вниз по лестнице.
* * *
— Да-да, помню клиента в таком плаще.
Анна-Мария Мелла и Свен-Эрик Стольнакке стояли в аэропорту Кируны и беседовали с молодым человеком в крошечном офисе фирмы, дающей напрокат автомобили. На вид ему было лет двадцать, и он интенсивно жевал жвачку, роясь в памяти. Его лицо и шея были покрыты угревой сыпью. Анна-Мария старалась не смотреть на огромный созревший прыщ, похожий на червяка, вылезающего из алого лунного кратера. Она держала у него перед глазами свой мобильный телефон. В нем был встроен цифровой фотоаппарат, и сейчас она показывала парню фотографию плаща, который водолазы обнаружили подо льдом на озере Турнетреск.
— Помню, я подумал — ну и замерзнет же этот мужик. — Он рассмеялся. — Ох уж эти иностранцы!
Анна-Мария и Свен-Эрик ждали молча. Не спешили задавать вопросы. Лучше будет, если он вспомнит сам, а не они подведут его к ответу. Анна-Мария кивнула ему и отметила в памяти «иностранец».
— Это точно было не на прошлой неделе, потому что я всю неделю провалялся дома с гриппом. Подождите-ка… — Он поискал в компьютере и вернулся с заполненной анкетой. — Вот его договор.
«Невероятно, — подумала Анна-Мария. — Мы возьмем его». Ей едва удавалось сдержать свое нетерпение поскорее увидеть его фамилию.
Свен-Эрик натянул перчатки и попросил дать ему бланк.
— Иностранец, — проговорила Анна-Мария. — На каком языке он говорил?
— На английском. Я знаю только английский, так что выбор был невелик.
— Он говорил с акцентом?
— Да нет…
Он погонял языком жвачку во рту. Поместил ее между передними зубами, так что она наполовину торчала изо рта, и резко изменил скорость жевания. У Анны-Марии возникла ассоциация со швейной машинкой, которая застряла на маленьком клочке белой материи.
— У него был британский английский. Но не такой утонченный, а… как бы это сказать… пролетарский. Да-да, — продолжал он и кивнул, словно соглашаясь с самим собой. — Потому что это как-то не вязалось с его длинным плащом и ботинками. К тому же вид у мужчины был немного потрепанный, как мне показалось, несмотря на загар.
— Будем оставаться на связи, — сказал Свен-Эрик. — Мы вернем вам копию договора, но большая просьба — не рассказывайте обо всем этом журналистам. И еще — мы хотим взять машину. Если она сдана, верните ее, а клиенту дайте другую.