Черная тропа

Но сейчас я стою в гостиной, прижав нос к оконному стеклу. Я могу увидеть тетушку — для этого надо только закрыть глаза.
Дело происходит в разгар зимы. Стокгольм — как акварель в светло-коричневых красках на размытой дождем бумаге. Черные мокрые стволы деревьев, тонкие чернильные линии.
Я вижу Марит в поезде. Иногда она запирается в туалете и украдкой курит. В остальное время она сидит и смотрит в окно. Дома за домами. Леса за лесами. Душа в настроении возвращения домой.
Иногда тетушка вынимает мобильный телефон и смотрит на него. Связи нет. Возможно, она все же пыталась позвонить. Пиликание сирены на железнодорожных переездах, где теснятся в ожидании машины.
Денег у нее хватило только на сидячее место. Марит закутывается в пальто, как в одеяло, и засыпает, прислонившись к окну. Электрическая печь работает на всю катушку. Пахнет горящей пылью. Ее узкие ступни и лодыжки в нейлоновых колготках, торчащие из-под пальто, лежат на сиденье напротив, обнажая ее хрупкость и ранимость. Поезд покачивается, свистит и грохочет. Это так похоже на жизнь до рождения.
Мы с мамой встречаем Марит на перроне в Реншёне. Тетушка — единственный пассажир, который выходит на этой станции. Снег на платформе не убран. Мы с трудом пробираемся через сугробы. Синие вечерние сумерки. Хлопья снега застревают под сумками.
На Марит чуть больше косметики, чем обычно, и голос звучит чуть веселее, чем нужно. Она болтает, прыгая по глубокому снегу. В легком пальто и изящных сапожках она тут же успевает замерзнуть. Шапки на ней тоже нет. Я тащу за собой ее чемодан. Он оставляет в снегу глубокий след.
Увидев наш дом, тетушка радостно смеется. С одной стороны снегу намело до окна во втором этаже. Мама рассказывает, как однажды утром на позапрошлой неделе отцу пришлось вылезать в это окно — им с Антте понадобилось четыре часа, чтобы откопать входную дверь.
Тетушка привезла с собой подарки. Мне — дорогой альбом для акварелей, с проклеенными страницами. Мама убеждает меня расходовать листы потихоньку, затем слегка попрекает тетушку — это слишком дорогой подарок.
Поначалу тетушка желает поесть такую еду, какую они с мамой ели в детстве. Мама делает суовас, [21] пудинг и оладушки с кровью, скоблянку из лося, а по вечерам тетушка режет тонкими ломтиками вяленое оленье мясо и ест его, болтая без умолку. И еще они пьют вино и другое спиртное, которые тетушка привезла с собой в качестве подарка.
Папа включает обогрев в гостиной и смотрит по вечерам телевизор, а мама и тетушка допоздна сидят на кухне и разговаривают. Иногда Марит начинает плакать, но в нашей семье принято не замечать слез и делать вид, что ничего не произошло.
— Тебе часто приходится переезжать туда-сюда, — говорит отец, заходя в кухню, чтобы подлить себе в стакан тетушкиного виски. — Может, тебе завести себе домик-прицеп?
Тетушка и бровью не ведет, но я вижу, как ее зрачки сужаются и становятся похожими на следы от иголки.
— Я не умею находить хороших мужчин, — говорит она обманчиво легким тоном. — Боюсь, это у нас наследственное — по материнской линии.
Каждый вечер она ставит на зарядку телефон. Даже не решается выйти на улицу, потому что тогда телефон замерзнет и аккумулятор перестанет работать.
Однажды вечером телефон звонит — и это тот самый негодяй. Тетушка долго беседует вполголоса, сидя на кухне. Мама посылает нас на улицу погулять. Мы играем в темноте почти два часа. Прорываем в сугробе пещеру. Собаки лают, как сумасшедшие.
Когда нас снова зовут домой, тетушка уже закончила разговор. Я прислушиваюсь, стаскивая с себя комбинезон и сапоги.
— Не понимаю, — говорит мама. — Как ты можешь после всего этого опять мириться с ним, стоит ему щелкнуть пальцами. По-моему, это разбазаривание женских сил.
— «Разбазаривание», — усмехается тетушка. — Что может быть важнее, чем пытаться добыть себе хоть чуточку любви, пока жизнь не прошла мимо?
«Вот это меня и напрягает, — подумала Эстер, надевая на штангу новые блины. — Когда Маури приходит ко мне в мансарду и рассматривает рисунки. Когда я начинаю думать о тетушке, на меня накатывают и другие воспоминания. Поначалу всегда вспоминаешь что-то безобидное, но за ним скрывается тяжелое и мучительное».
  
Тяжелое: мы с тетушкой едем по норвежской трассе, направляясь в больницу Кируны. Снег и тьма. Тетушка крепко держит руль. Права у нее есть, но она неопытный водитель.
Конец близок. Подумать только — я даже не помню, где находятся тем временем отец и Антте.
— Ты помнишь муху? — спрашивает тетушка, пока мы едем в машине.
Я не отвечаю. Нам попадается фура. Тетушка тормозит перед самым ее носом. Даже я знаю, что так нельзя делать. Машину может занести, и от нас останется фарш. Но она боится и делает не то, что надо. А я не боюсь. Во всяком случае, если и боюсь, то не этого.
Я не помню ту муху, но тетушка уже не раз рассказывала эту историю.
Мне два года. Я сижу на коленях у тетушки перед кухонным столом. Перед нами — раскрытая газета. В ней изображение мухи. Я пытаюсь взять муху с газетной страницы.
Мама смеется.
— Ничего не выйдет, — говорит она.
— Не говори ей, что она чего-то не может! — гневно отвечает тетушка.
Марит питает слабость к этим свойствам по материнской линии — умению останавливать кровь и видеть то, чего не видят другие. Она сердится на маму, потому что подозревает — сестра намеренно скрывает свой дар. Не хочет, чтобы мама приучила меня сдерживать в себе эту силу природы. Еще когда я была совсем крошечная, она смотрела мне в глаза и говорила:
— Видишь? Это ахкку (бабушка).
Однажды папа услыхал ее слова.
— Глупые курицы, — сказал он им. — Она ведь нам никаким боком не родственница. Это не ее бабушка.
— Он ничегошеньки не понимает, — сказала мне тетушка. Тон у нее обманчиво шутливый, все внимание сосредоточено на мне, но ведь я была еще грудным младенцем, слова все же предназначались отцу. — Он думает, что родство связано только с биологией.
Я снова пытаюсь поднять муху с газетного листа. И вдруг у меня получается. Она описывает круг возле наших голов, стукается о тетушкины очки для чтения, падает вниз и ползает по полу, тяжело поднимается в воздух и опускается ко мне на руку.
И я кричу. Пронзительно и душераздирающе. Марит пытается утешить меня, но это невозможно. Мать выбрасывает муху за окно, и та немедленно умирает на холоде. На картинке муха осталась, однако тетушка кидает газету в печь, и огонь жадно поглощает ее.
— Какая-то зимняя муха случайно проснулась, — говорит мать, решив быть реалисткой.
Тетушка ничего не говорит. Теперь, в машине, четырнадцать лет спустя, она спрашивает:
— Почему ты так кричала? Мы думали, ты никогда не успокоишься.
Я отвечаю, что не помню. И это правда. Но это не значит, что я не знаю. Я точно знаю, почему кричала. Это чувство возникает всегда, когда с тобой начинает происходить необъяснимое — такое случалось со мной и позднее.
Полное единение с миром. И вместе с тем тебя уносит. Возникает чувство, что ты растворяешься и исчезаешь. Так бывает, когда ветер вдруг пробирается в долину и разгоняет туман. Это очень страшно. Особенно когда тебе мало лет и ты еще не знаешь, что это проходит.
Теперь я заранее ощущаю, когда подступает такое состояние. Стопы как будто отнимаются, в них вонзаются тысячи игл. А затем — словно ноги не касаются земли, стоят на воздушной подушке. Мы связаны со своим телом куда крепче, чем думаем, и расставаться с ним всегда жутко.
Я могла бы сказать тетушке: «Представь себе, что земное тяготение вдруг перестало существовать». Но я вообще не хочу об этом говорить.
Я понимаю, почему Марит напомнила мне историю с мухой. Для нее это способ показать, что меня с мамой связывает кровное родство, что я несу в себе наследие их бабушки.
Хотя на самом деле это никому не интересно. В том числе и самой тетушке.