Неписанная любовь (ЛП)

Глава 11
Рафаэль
Решимость моего сына достойна восхищения. Уверен, я был бы впечатлен тем, сколько усилий он приложил, чтобы заставить меня пересмотреть свое решение в отношении Элли, если бы не был так расстроен его молчаливым поведением.
Сначала он отменил свой день рождения и попросил мою тетю связаться с центром развлечений, расположенным в нескольких городах отсюда, чтобы вернуть мне первоначальный депозит. Затем он позвонил моей помощнице Ариэль — номер я дал ему только для экстренных случаев — и попросил отложить нашу семейную поездку до дальнейшего уведомления.
По словам моей тети, он звонил и Элли, но она не отвечала.
Говорят, что нельзя вести переговоры с террористами, но что делать, если террорист — мой восьмилетний сын? Уступлю ли я его требованиям или буду стоять на своем, несмотря на сомнения в правильности своего решения уволить Элли? Наступит ли момент, когда я проглочу свою гордость, брошу полотенце и скажу: «К черту, Элли совершила ошибку, и я должен простить ее за это»?
Как бы заманчиво ни звучал этот вариант, я не могу сдаться. Мои проблемы с доверием очень глубоки, а секрет Элли прорвал старый шрам, словно дешевую оберточную бумагу.
— ¿Papi? (Папа?).
Услышав голос Нико после его самозабвенного молчания, я пугаюсь. Я роняю кисточку и поднимаю взгляд от миниатюрного злодея, над которым работал.
— Что случилось? — я сохраняю непринужденный тон, откинувшись на спинку стула.
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Правда? — волнение сквозит в моем голосе, выдавая мои эмоции.
Он не улыбается, и в его глазах нет той особой искры, когда он кивает, но я не теряю надежды.
Ты знал, что он одумается.
— Пойдем сюда, — я отхожу от стола и направляюсь к дивану на противоположной стороне моей комнаты отдыха. Нико волочит ноги за мной, а потом садится на свой любимый стул. Его ноги болтаются над землей, когда он откидывается назад, а кроссовки светятся, когда подошвы стучат друг о друга.
Как бы он ни старался вести себя по-взрослому, он всегда будет моим маленьким мальчиком.
Я сажусь.
— Что случилось?
Он смотрит на сложенный лист бумаги на своих коленях.
— Извини меня.
Я моргаю.
— За что?
— Что держал ухудшение своего зрения в секрете.
— Все нормально.
— Нет, не нормально, — он разворачивает лист бумаги. Желчь подкатывает к моему горлу, когда одна из слезинок Нико капает на отксерокопированную страницу, которую Элли сделала из моего школьного альбома. По центру страницы проходит разрыв, разделяя мое лицо на две части.
Я был так сосредоточен на ненависти к дурацкому счетчику улыбки Элли, что не заметил, как много он значил для моего сына.
Еще один способ, которым ты его подвел.
— Я просто хотел, чтобы ты был счастлив, — листок дрожит в его руке.
— Я счастлив, — я встаю со своего кресла и опускаюсь на колени перед ним, чтобы мы были на уровне глаз.
— Нет, не счастлив, — он качает головой. — Ты грустишь, злишься, боишься, но никогда не счастлив. Не по-настоящему, — он показывает на фотографию, где я улыбаюсь после победы на чемпионате штата по футболу в младших классах. — Не так.
Мое сердце и раньше было разбито, но это никогда не было даже близко похоже на это. Мне становится невыносимо больно, когда я перевожу взгляд с фотографии на коленях Нико на выражение его лица.
В каком-то смысле он прав. Я уже не так счастлив, но только потому, что изначально это было не по-настоящему. В то время я верил в это, но жизнь научила меня большему. Настоящее счастье — беззаботное, не требующее никаких раздумий и сомнений — не является для меня чем-то естественным. Я никогда его не испытывал, и, возможно, никогда не испытаю, но одно я знаю точно.
— Я счастливее всего, когда я с тобой, — мой голос дрожит. — Никогда не сомневайся в этом.
— Правда? — его нижняя губа дрожит.
 
Я постукиваю пальцем по фотографии.
— То, что я больше не показываю это, не значит, что это не так.
— Даже если я заставляю тебя плакать?
— А? — я сомневаюсь, правильно ли я его понял. — О чем ты говоришь?
— Я слышал тебя, — шепчет он себе под нос. — Видел тебя.
У меня по позвоночнику пробегает холодок.
— Когда?
— После приема у врача. В январе.
Ох, блять. В моей жизни было много тяжелых моментов, но этот день вошел в тройку самых тяжелых. Я думал, что мы идем на плановый осмотр по поводу его пигментного ретинита, так что в худшем случае я ожидал нового рецепта на очки, а оказалось, что состояние Нико прогрессирует настолько быстро, что к двадцати годам он, скорее всего, ослепнет окончательно. И хотя зрение, скорее всего, не пропадет полностью, ему будет трудно всю оставшуюся жизнь.
Я всегда чувствовал себя виноватым за то, что неосознанно передал ген ПР6 своему сыну, но в тот день я достиг дна.
Я сглатываю, несмотря на кислоту в горле.
— Ты рассказал об этом Элли?
Он кивает.
Mierda (Дерьмо). Так вот почему Элли не хотела рассказывать мне об ухудшении зрения Нико? Она пыталась уберечь меня от дальнейшего смущения?
Боже. Мне стыдно и противно за то, что я выгляжу таким чертовски слабым перед ними обоими.
Я хватаю его за руку и утешительно сжимаю ее.
— Мне жаль, что ты увидел меня таким.
Извинения кажутся недостаточными, особенно теперь, когда я знаю, что Нико носил эту тяжесть в себе более пяти месяцев. Неудивительно, что он держался на расстоянии и избегал меня любой ценой.
Я не могу эмоционально поддержать себя, не говоря уже о том, чтобы помочь ему, поэтому он нашел кого-то получше.
Он делает глубокий вдох.
— И мне жаль, что мое зрение настолько ухудшилось.
— Ты идеален такой, какой есть. С пигментным ретинитом или без него.
— Но если бы я был идеальным, ты бы не плакал. И Элли все еще была бы здесь, потому что она не хранила бы мой секрет.
Никогда еще я не ненавидел себя так сильно.
— Ты ни в чем не виноват. Ни в чем, слышишь?
Он крепче сжимает лист бумаги.
— Да, я знаю. Она хотела рассказать тебе, но я заставил ее молчать.
И тут меня осеняет, что я никогда не выиграю эту битву с сыном, что бы я ни говорил и сколько бы ни пытался его успокоить. Я не могу ожидать, что восьмилетний ребенок, испытывающий сильные эмоции, поймет мою логику, и мы с ним можем ходить туда-сюда днями, а может, даже неделями или месяцами, и Нико всегда будет винить себя в том, что случилось с Элли.
Уверен, что на его месте я поступил бы так же.
Мне нужно отбросить свои проблемы с доверием и научиться прощать Элли, или же я могу продолжать бороться с сыном по этому вопросу, зная, что причиняю ему еще большую боль в процессе.
Мне будет трудно, но я постараюсь дать Элли второй шанс ради Нико, ведь он — это все, что имеет значение.
Единственная проблема?
Она может не захотеть возвращаться.
Позже вечером, как только Нико ложится спать, я нахожу контакт Элли и звоню ей. Звонок длится, кажется, целую вечность, но потом его резко обрывает система голосовой почты.
Вместо того чтобы оставить сообщение со всеми своими путаными мыслями, я пишу ей следующее:
Рафаэль: Привет. Мы можем поговорить?
Мне кажется, что прошло пять часов, прежде чем я получил ответ, хотя на самом деле прошло всего пять минут.
Элеонора (няня): Нам не о чем говорить, так что удали мой номер.
Я не собираюсь играть в игры разума.
Рафаэль: Это касается Нико. У него не все в порядке.
Имя Элли загорается на моем экране, и я сразу же отвечаю.
— С ним все в порядке? Есть какие-то новости от офтальмолога? — ее беспокойство кажется искренним, что только заставляет меня чувствовать себя еще более виноватым. Независимо от моих личных чувств к Элли, она заботится о Нико даже тогда, когда это уже не является обязательным условием ее работы, а такую преданность за деньги не купишь.