Ты подарил мне небо (СИ)

— Дальше я сам, — перехватил крошечную руку и сжал холодные пальцы. На Николь была легкая блузка голубого цвета и свободного покроя бежевая юбка до колен. Совсем не та одежда, которая ей бы подошла, но даже в этом она совершенна. Хотел помочь ей сесть на переднее сиденье, но она лихорадочно замотала головой и подошла к задней двери. — Хорошо, как скажешь, давай назад.
Обошел машину, сел за руль и повернувшись увидел, что она уже пристегнута.
— Ты же сзади, зачем пристегиваться? — улыбнулся и наткнулся на испуганный взгляд.
— Марта говорит, что пристегиваться нужно всегда. Даже сзади. Так безопаснее. — Господи, даже ее голос звучит приглушенным колокольчиком.
Безопаснее… Понятно… Кажется, ей навязывают мысли об окружающей со всех сторон опасности.
— Хорошо, но давай в следующий раз ты не будешь пристегиваться и сможешь увидеть дорогу, если сядешь посредине кресла.
Николь промолчала. Ничего, я не буду давить. То, что она сейчас сидит в моей машине это уже прогресс.
Я включил радио, и спустя двадцать минут мы припарковались на парковке одного из самых больших парков города. Посреди него был построен искусственный пруд, в котором плескались завезенные лебеди и утки. Справа, в тени деревьев расположился большой фонтан с бегающими внутри него детишками. Мы купили хлеб в специальном ларьке и отправились туда, где обитали утки. Они здесь изрядно плотные. Ну это и не удивительно, столько людей каждый день приходит в парк, чтобы их покормить. Николь ступала осторожно, словно боясь даже шаги делать, и все время смотрела себе под ноги.
— Смотри, это фонтан, — я указал рукой направо, чтобы заставить ее увидеть окружающую красоту, и она несмело подняла взгляд. В светло — зеленых глазах вспыхнула неопределенная эмоция и она отвернулась. — А вот и утки, — бодро продолжил я.
Мы остановились у кромки воды, около которой плавала стая серых и белых уток и я отломил несколько кусочков хлеба, чтобы бросить им. Птицы наперебой ринулись на траву, в мою сторону, громко крякая и выхватывая друг у друга добычу, и я услышал легкий смех. Резко обернулся, и чуть не упал. Ноги подкосились, когда я увидел настоящую улыбку на обласканном солнечным светом лице. Никки улыбалась, оголяя ровные красивые зубы и представляя миру ямочки на впавших щеках. Если ангелы выглядят именно так, то она непременно один из них. В груди защемило от осознания, что мне удалось хотя бы на мгновение вызвать ее улыбку и даже смех.
— Хочешь покормить их? Только берегись, они быстро бегают.
Николь посмотрела сначала на меня, потом на хлеб в моих руках, перевела взгляд на уток, столпившихся у наших ног и однократно кивнула. Я протянул ей четверть батона. Маленькие пальчики оторвали кусочек и бросили на траву. Птицы как по мановению палочки, ринулись к брошенной еде и на лице Никки снова заиграла улыбка. Мы скормили им целую буханку, а потом купили вторую и на этот раз Николь кажется, и сама не заметила, как съела несколько кусочков свежей мякушки. Я ничего не сказал, наблюдая со стороны, как она один кусочек бросает птицам, а следующий отправляет в рот и быстро жует. Просто погряз в этом зрелище, купаясь в ликовании.
Потом мы бродили по парку, рассматривая голубей и воробьев, облепивших деревья. Около фонтана Николь остановилась и грустно улыбнулась.
— Я помню фонтаны.
Я вздрогнул от звучания ее мелодичного голоса, наполненного болью.
— Мы с родителями часто ходили в парк, где я и сестра любили запрыгивать внутрь фонтана и обрызгивать друг друга.
— Ты и сейчас можешь туда забраться, — сначала сказал, а потом только подумал. Ведь она совсем слабая, ничего не стоит заболеть. Уже пожалел о предложении, но Николь и сама его отвергла, отрицательно качнув головой.
— Поехали в больницу, — попросила тихо и сжала мои пальцы. — Я устала.
Я отвез ее обратно в хмурые стены и там моя птичка снова поникла. Возможно, я сделал хуже тем, что вывез ее в город, и теперь разница между миром и существованием здесь кажется ей еще более разительной. Кретин. Не знаю зачем, но склонился, и поцеловал ее в висок, ненамеренно вдыхая запах мягких волос. Они легкой дымкой осели на глубине легких и начали медленно отравлять, так же, как и пары ртути. Ее запах был едва уловимым, но таким мягким и сладким, что закружилась голова. Я резко отпрянул и быстрым шагом направился к двери, когда вдруг услышал:
 
— Зефир.
Остановился и обернулся.
— Что?
— Привези пожалуйста зефир. Я хочу его попробовать.
Улыбнулся, и вылетел из палаты. Она хочет зефир.
С того дня я начал возить ей зефир каждый день. Сначала Никки пробовала по маленькому кусочку. Долго держала его во рту, знакомясь со вкусом, а потом нерешительно глотала. Каждый раз я привозил разные вкусы, но спустя три или четыре дня она сказала, что клубничный ей понравился больше всех. Юлия Альбертовна каждый день отпускала девушку со мной и кажется, все больше проникалась моей идеей. Спустя какое-то время я усадил Николь на переднее сиденье, и она половину дороги проехала с зажмуренными глазами вжавшись в спинку, но, когда я накрыл ее руку своей, открыла их и испуганно уставилась вперед. Машины проносились мимо нас, сигналя и подрезая, как и всегда в мегаполисах и каждый раз птичка крепко сжимала мои пальцы, но не просила остановить машину или пересесть назад. Я возил ее в театр, на уличные представления и кататься на реке, но больше всего Николь пришелся по вкусу дельфинарий. Я оплатил ей плаванье с дельфинами, и большего восторга на уже менее бледном лице я еще не видел. Николь смеялась так громко, что ее смех отдавался эхом от широких стен, окружающих бассейн. Гладила огромное дружелюбное животное, и звала меня к себе. Когда я подошел ближе она внезапно обрызгала меня водой, и я рассмеялся. В аквамариновых глазах лучилась жизнь, как награда за мои старания. Что-то подсказывало, что внезапное счастье не может продлиться долго, и Николь скоро должны выписывать, но я отодвигал все мысли на задний план, наслаждаясь ее долгожданным и выстраданным счастьем.
После дельфинария мы пошли в ближайший сквер, и я купил ей сладкую вату с ванильным вкусом.
— Мама покупала мне такую же, — тихо раздалось справа, когда мы уселись на скамью. Никки оторвала кусочек и отправила в рот.
— Ты скучаешь за ними? — спросил, примагнитившись взглядом к кусочку прилипшей ваты в уголке ее губ. Руки зазудели так захотелось убрать его и коснуться ее кожи, но я просто отвел взгляд. Зачем пугать ее своим несдержанным желанием?
— Скучаю. За малышкой Катей особенно. Но я знаю, что они вместе и счастливы. Они снятся мне. Часто. Улыбаются, машут рукой и мне кажется, я даже слышу голос мамы. Она говорит мне, чтобы я не грустила, и отпустила их. А я ведь давно отпустила. Они были чудесными, и я знаю, что они в Раю. В аду только я.
Мое сердце больно сжимается.
— Почему ты не скажешь сестре, что хочешь жить нормальной жизнью? — я все-таки протягиваю руку и стираю липкую сладость. Николь вздрагивает и утыкается огромными глазами в мои собственные. — Прости, здесь вата.
Переводит взгляд на кусочек в моих пальцах и кивает.
— Я не знаю, — отвечает тихо, — Я просто не знаю, как по-другому жить. Я хочу, но иногда мне кажется, что с моей стороны будет эгоистично жить полноценной жизнью, когда у моей сестры ее совсем нет.
— Ты не виновата в произошедшем, — беру пальцами острый подбородок и приподнимаю. Пальцы жгут от того, как ее кожа ощущается на подушечках, но я терплю. — Так случилось, но я думаю, что и твои мама с отцом и Катя были бы рады видеть счастье на твоем лице. Видеть, как ты покоряешь вершины и исследуешь новые горизонты, а не маринуешь свою жизни в четырех стенах.
 
— Александр Константинович, — маленькие пальчики накрывают мою руку и мне на минуту кажется, что она ее сбросит со своего лица. Проклинаю себя за слабость, но Николь делает совершенно обратное. Переворачивает мою ладонь и медленно водит по ней большим пальцем, отправляя тонкие волокна тепла по моей коже.