Золушка и Мафиози (ЛП)
Двое церемониймейстеров стоят, по одному с каждой стороны, и ждут, когда снаружи зазвучит музыка, затем они открывают двери, и Габриэлла выходит. Она - моя единственная подружка невесты.
Витторио протягивает мне руку, и я беру ее. Он медленно идет рядом со мной, пока мы не оказываемся перед той же дверью, через которую вошла его жена. Я выдыхаю через рот три раза, прежде чем он оборачивается и обращается ко мне.
— Ты ведь знаешь, что уже замужем за ним?
Я смеюсь.
— Да, знаю.
— Так почему же ты так нервничаешь?
— Потому что на этот раз я не выбираю между смертью и жизнью. Я выбираю выйти замуж за любовь всей моей жизни.
Мы все еще смотрим друг на друга, когда двери открываются, показывая ряды стоящих гостей, и все они смотрят на меня. Между стульями - деревянный проход, в конце которого меня ждет Тициано.
Противная улыбка, которую я столько раз хотела стереть с его лица, ждет меня, как и всегда, и совсем по-другому поводу.
Я делаю первый шаг, и Витторио просто следует за мной. Я ни на секунду не отрываю глаз от мужа, пока его брат не возвращает меня ему.
— Привет, куколка, — шепчет он, приближаясь к моему лицу, заставляя меня улыбнуться.
Я передаю свой букет Габриэлле.
— Привет, муж, — отвечаю я, и он, конечно же, целует меня.
Не мягкое прикосновение губ, не быстрый, нежный поцелуй, а идеальная, интенсивная ласка языком, от которой у меня подгибаются пальцы на ногах. А когда мы отстраняемся, и притворно расстроенный отец Армандо сужает глаза на Тициано, тот отвечает словами на молчаливое порицание:
— Я не смог удержаться, отец, но мы уже женаты, и Святые простят.
Вокруг нас раздается смех, и мы поворачиваемся к отцу Армандо, который позволяет себе закатить глаза.
— Мы собрались здесь сегодня днем… — начинается церемония, и его слова проникают не только в мои уши, но и в мое сердце.
На этот раз я выслушиваю их все и посвящаю свой выбор вере, благодаря Бога и Святых за то, что они привели меня сюда и когда мне во второй раз задают самый важный вопрос в моей жизни, ответ слетает с моих губ, как песня.
— Да, — говорю я Тициано и той жизни, полной безумия и счастья, которую я собираюсь построить вместе с ним.
— А ты, Тициано Катанео, возобновляешь свои клятвы Рафаэле Катанео по собственной воле?
— Да, — отвечает он.
— Тогда я, властью, данной мне, вновь объявляю вас мужем и женой. А теперь, да, сын мой, ты можешь поцеловать невесту.
Тициано подтягивает меня к себе, кружит на руках и кинематографично целует при свидетелях - всей элиты Семьи Саграды. А когда он снова поднимает меня, то делает несколько шагов назад, пока мы не оказываемся на краю обрыва.
Он смотрит на Витторио, который слегка поворачивает голову, подозревая о нашей близости, а я незаметно снимаю вуаль и корону. Тициано обхватывает меня за талию и переплетает пальцы другой руки в мою.
Мы смотрим друг на друга, улыбаемся... и прыгаем.
Последнее, что я слышу, прежде чем холодное море поглощает нас… это удивленный, коллективный крик толпы.
74
ТИЦИАНО КАТАНЕО
— Куда ты меня везешь? — Спрашивает Рафаэла между приступами смеха, поскольку повязка на глазах полностью лишает ее всякого представления о том, где она находится с момента приземления.
— Терпение, куколка. Мы уже почти приехали.
— Это наш медовый месяц, я должна знать, куда мы едем.
— Это была твоя свадьба, а это мой медовый месяц. Такова наша сделка.
— Нам действительно нужно перестать заключать такие сделки.
В зеленом платье и со светлыми волосами она выглядит как всегда прекрасно, и, несмотря на свои жалобы, Рафаэла практически гудит от волнения.
— Почему? Это весело, — отвечаю я и поднимаю ее руку, целуя костяшки.
Еще через несколько минут машина паркуется, и я помогаю ей спуститься. Оживленные улицы не извиняют нас, но сопровождающие нас солдаты, которые сопровождают нас, расчищают дорогу, следя за тем, чтобы никто не стоял между нами и нашим пунктом назначения.
Мы входим в старинное здание и направляемся к лифту.
— Мы едем в пентхаус?
— Так любопытная...
— Тициано!
— Терпение - это добродетель, куколка.
— Но я ею не наделена! — Ворчит она.
Я смеюсь и обнимаю ее сзади, целуя лицо и шею, пока мы поднимаемся. Один за другим восемьдесят с лишним этажей остаются позади, прежде чем двери лифта снова открываются.
Я помогаю Рафаэле выйти и ставлю ее перед подпорной стеной.
— Я собираюсь снять с тебя повязку, принцесса, но закрой глаза.
— Хорошо.
Я развязываю узел на черном бархатном поясе и убираю его в карман.
— Можешь открыть, — шепчу я на ухо Рафаэле, и она моргает, привыкая к позднему полуденному свету после некоторого времени, проведенного в темноте.
— Нью-Йорк? Мы в Нью-Йорке? — Спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом с ослепительной улыбкой на лице.
— Ты жила здесь три года, но никогда по-настоящему не ощущала город. Теперь сможешь. Добро пожаловать в город, который никогда не спит, куколка.
Она эмоционально смеется, и по ее щеке бежит тихая слеза.
— Я люблю тебя, — говорит она, прижимаясь лбом к моему. — Я так сильно люблю тебя.
— До последнего вздоха, обещаешь?
— До последнего вздоха, обещаю! — Говорит она.
75
ЧЕЗАРЕ КАТАНЕО
— Ненавижу Неаполь, — пожаловался я, входя в больницу.
— У них есть настоящая неаполитанская пицца, — передразнил Тициано, и мои губы дернулись.
Я всегда ненавидел Неаполь. Претенциозная атмосфера города, единственным достоинством которого является настоящая неаполитанская пицца, не поддается логике.
— Было бы большим достижением, если бы в городе готовили настоящую римскую пиццу, Тициано. В случае с неаполитанской она выполняет не более чем свой долг. — Мой брат смеется на другом конце линии, и я делаю долгий выдох. — Зачем ты мне позвонил? Я думал, это Витторио, брат, которого ты больше всего любишь доставать.
— Рафаэла любопытствует, по ее словам, твоя жизнь стала лучшим реалити-шоу в Италии.
— Интересно, она всегда была немного сумасшедшей, твое маленькое шоу на свадьбе, прыжок с чертовой скалы было твоим шоу, или это жизнь с тобой сделала ее такой безумной, раз она согласилась? Разве вам не следует заняться чем-нибудь еще? Трахаться например? Наслаждаться медовым месяцем? Чем-нибудь еще, кроме как засорять мне мозг?
— Мы многофункциональны. Мы можем делать все это одновременно.
Я отключаю телефон.
Центральная больница Неаполя - еще одна претенциозная вещь. Архитектура эпохи Возрождения противоречит не только логике, но и практичности. В ней нет никакого смысла, а количество хитрых входов и выходов также не имеет никакого значения для помещения, которое должно быть безопасным.
Я иду к лифту, перечисляя по меньшей мере тридцать семь различных способов попасть сюда и выбраться отсюда. Поднимаясь, я засовываю руки в карманы, мысленно считая секунды, которые мне понадобятся, чтобы подняться с первого этажа на тринадцатый. Сто две.
Двери открываются на полупустой этаж. Несколько медсестер сгрудились за стойкой, а дюжина мужчин расположились у входов и выходов. Я чуть не смеюсь. Антонио делает над собой усилие. То ли чтобы произвести на меня впечатление, то ли полагая, что может меня напугать, - хотелось бы мне знать. Бледная темноволосая женщина, закутанная в меховую шаль, хотя температура здесь не превышает двадцати двух градусов, уже смотрит на меня.
Я не запомнил ее лица, но отчетливо помню ее позу. Прошло больше десяти лет с тех пор, как я видел ее в последний раз, и то, что я до сих пор помню ее высокомерие, что-то да значит.
— Синьор Чезаре — Стефания Барбьери приветствует меня, когда я подхожу к ней, линии ее лица изо всех сил пытаются нарисовать опустошенное выражение, но безуспешно. Фальшивка. Каждая эмоция, которую она демонстрирует, фальшива. Интересно. — Спасибо, что пришли лично.