Золушка и Мафиози (ЛП)

 Рафаэла не успевает даже подумать, как оказывается на полу, а третий удар заставляет меня пошевелиться. Но как только он сбивает ее с ног, Витторио встает. Его удары рассчитаны не на то, чтобы причинить ей боль, а на то, чтобы дать понять, что она ему не ровня. Когда он оборачивается и улыбается мне, на моем лице нет ни тени веселья, а мой брат вскидывает бровь в немом вопросе.
 — Мы можем попробовать еще раз? — Спрашивает Рафаэла, и я откладываю молчаливый спор с Витторио в сторону, чтобы обратить на нее внимание.
 Ее лицо искажается в недовольной гримасе.
 — Витторио занят, но...
 — Я могу помочь, — предлагает Чезаре, и только тут я понимаю, что в какой-то момент он вошел в зал.
 Какого блядь черта! 
 С каких это пор я настолько небрежно отношусь к окружающему миру, что не замечаю чьего-то прихода? 
 — Нет, спасибо, — отмахиваюсь я от его услужливости. Улыбка на его лице говорит мне, что он видел все, что произошло, и что его расположение не имеет никакого намерения помогать Рафаэле. Он просто еще один ублюдок, пытающийся досадить мне.
 — Но... — начала Рафаэла, и я прервал ее.
 — На сегодня с тебя достаточно, Рафаэла.
 Она хмурится, но не протестует, и это чудо, за которое я ей благодарен, потому что я бы не знал, как объяснить, почему я не хочу, чтобы она продолжала противостоять моим братьям, что поняли и Витторио, и Чезаре, судя по тому, как они на меня смотрят.
 Сукины дети. 
 Мы собрали свои вещи и пошли домой.
 Рафаэла заполняет тишину, а я, не обращая внимания на суматоху в моей голове, отвечаю ей то согласием, то несогласием, то ехидными комментариями, слишком погрузившись в свои мысли, чтобы сосредоточить внимание на чем-то еще.
 Что со мной происходит? С каких это пор я считаю Витторио, несмотря на всю его сварливость, реальной угрозой или опасностью? 
 Я решился попросить его принять участие в тренировках Рафаэлы, потому что никогда бы не доверил никому, кроме братьев, прикасаться к ней. Я доверяю им, так почему же у меня было ощущение, что моя душа покинула тело и вернулась только тогда, когда тренировка закончилась?
 Это были самые мучительные минуты в моей жизни за долгое время. Почему так произошло? Ответ, как я понимаю, прост: Рафаэла. Она изменила игру, изменила правила.
 За последние несколько недель я уже пришел к выводу, что то, что побудило меня убить Марсело, Михаэля и Стефано, было чем-то большим, чем просто одержимость, но до этого момента, на ринге, я не понимал, насколько далеко все зашло.
  60  
  РАФАЭЛА КАТАНЕО  
 — Ты должен признать, что я становлюсь лучше. — Я закатываю глаза, топая ногами по ступенькам, как истеричный ребенок, но мне все равно.
 — Конечно. Сегодня ты всего пару раз наехала на бордюр, что уже лучше, чем в прошлый раз.
 — Это же внедорожник! — Защищаюсь я. — Никто не должен учиться водить на внедорожнике! Он слишком большой!
 — Знаешь, что еще большое, куколка? Зеркала заднего вида! Датчики заднего хода и экран камеры заднего хода.
 Я фыркаю.
 — Ты не понимаешь, — вздыхаю я, и Тициано смеется.
 — Определенно не понимаю, — соглашается он и берет меня за руку, когда мы доходим до гостиной, притягивая к себе так, что моя грудь прилипает к его груди. —Доброе утро, принцесса.
 Это приветствие звучит за две секунды до того, как его рот оказывается на моем, и Тициано целует меня, ничуть не заботясь о шуме персонала вокруг дома.
 Мне нравится, что ему просто наплевать на все, что нас окружает. Это глупо, но это почти, как если бы он выключил свет во всем мире и делал вид, что существуем только мы двое, когда мы вместе.
 Боже! Кажется, я слишком сильно ударилась головой. В последнее время мне в голову приходят такие глупые мысли...
 После разговора о презервативе моя голова, похоже, дала себе разрешение на глупые мысли. Нет, я не ожидала, что причиной того, что мы продолжаем пользоваться презервативами, станет забота Тициано обо мне, но тот факт, что ему не все равно, не дает мне права считать это важным. И я не хочу, чтобы это было так.
  
 Когда он разнимает наши рты, у меня перехватывает дыхание, я кончиками пальцев касаюсь его груди, а его губы снова и снова нежно касаются моих. Почему мое сердце бешено колотится?
 — Ты уже уходишь? Зачем тогда поднимался?
 — Уже... — Он заправляет прядь моих волос за ухо. — Я просто хотел убедиться, что ты в безопасности.
 — На лестнице? — Спрашиваю я, смеясь, и он тоже улыбается.
 — С добрым утром, — повторяет он.
 — С добрым утром. Спасибо за урок.
 — Еще немного, и я смогу не надевать шлем, когда сяду с тобой в машину.
 Я отталкиваю его, но не могу сдержать смех.
 — Засранец!
 — Сучка! — Он подмигивает мне и разворачивается, чтобы вернуться на лестницу, чуть не столкнувшись с Луиджией и Карлой, одной из горничных.
 — Луиджия — Тициано произносит ее имя и прижимается поцелуем к щеке экономки. — Доброе утро, Луиджия!
 — Доброе утро, Тициано, — приветствует она, закатывая глаза.
 — Доброе утро, босс, — приветствует его Карла, выпячивая грудь и улыбаясь, но он даже не смотрит на нее, не говоря уже о том, чтобы сказать слово, прежде чем спуститься вниз. — Мадам, — приветствует она меня, проходя мимо, на ее лице нет и тени улыбки, которую она подарила моему мужу.
 — Доброе утро, мадам, — обращается ко мне Луиджия, но ее восторженный взгляд следит за шагами Карлы, вышедшей в коридор.
 — Доброе утро, Луиджия. Чем я обязана такой чести? — Шучу я.
 — Я пришла поговорить о замене посуды к следующему сезону, но, думаю, сначала вы захотите поговорить о сокращении штата? — Надавливает она, не отрывая взгляда от коридора.
 Я хмурюсь, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем она говорит. Не о посуде, а об увольнении. Когда до меня доходит, я смеюсь.
 Я просовываю свою руку через руку Луиджии, побуждая ее идти рядом со мной, даже когда главная экономка смотрит на меня так, словно я сошла с ума.
 — Я не могу уволить кого-то только потому, что этот кто-то переспал с моим мужем, Луиджия. Разве не ты сказала, что я должна вести себя так, как разумная леди? А я разумная леди. Потому что, признаться, если бы я решила уволить всех, кто соответствует этому требованию, этот особняк превратился бы в пустыню.
 — Ну, не всех, а только тех, кто еще не понял, что младший босс теперь женатый человек, — тихо говорит она, пока мы продолжаем идти.
 — Мне достаточно того, что он понял, что он женат, Луиджия, и тем, кем был Тициано до нашего брака и тем, кем стал после. Я верю, что тот, что после, способен на многие злодеяния, но не на неуважение ко мне в моем собственном доме.
 Луиджия останавливается и пристально смотрит на меня, словно желая выяснить, действительно ли я говорю серьезно. Когда я не вздрагиваю, ее брови поднимаются.
 — Мудрость – это хорошо, но еще лучше, когда она сопровождается дозой осторожности.
 — Если тебе так будет спокойнее спать, переведи ее в другое крыло, Луиджия, хотя на твоем месте я бы не стала этого делать.
 Главная экономка качает головой, ее взгляд все еще подозрителен, словно она хочет выяснить, верю ли я своим словам. Я размышляю, драматизирует ли она или я проявляю беспечность, но снова вспоминаю разговор о презервативе.
 Тициано - негодяй и манипулятор, он так и не понял, что слово "нет" применимо и к нему, и, возможно, именно из-за всего этого он не видит проблемы в том, чтобы признаться в своих поступках и мыслях, даже самых худших, как, например, когда он мне не доверял.
 Несмотря на все сожаления, мой муж никогда не давал мне повода для подозрений. Мне еще многое предстоит узнать о нас обоих, но я уверена, что не хочу быть параноиком и постоянно подозревать его. Так что я не чувствую ни малейшей угрозы.