Золушка и Мафиози (ЛП)

 Этого действительно не может быть.
 Я опираюсь локтями на стол и опускаю лицо к рукам. Мои пальцы впиваются в корни волос на лбу, и мне хочется выдернуть их, пока не останется ни одного.
 — И ты должна быть безупречна сегодня вечером, — говорит она мне. — Мы устраиваем уборку в приходской столовой по случаю празднования Дня святой Марии. Я вызвалась работать вместе с тобой. Мы должны начать завоевывать расположение верующих. Мы не хотим, чтобы они говорили о тебе то же, что и о твоей подруге.
 — Мама! — протестую я, и это мой предел.
 Я встаю со стула, с громким скрипом волоча его по полу, и выхожу из комнаты, так и не съев ни одной чертовой канноли. Я потеряла чувство голода.
 Может ли моя жизнь стать еще хуже? 
 Мне нужно научиться держать язык за зубами или хотя бы перестать делать или думать то, что заставляет моих ангелов-хранителей, а может, и саму Святую, чувствовать себя не в своей тарелке.
 *** 
 Я качаю головой, сохраняя небольшую фальшивую улыбку на лице, пока священник продолжает поздравлять меня со свадьбой. Кто-то должен дать мне медаль за это.
 Лучше! Я заслуживаю канонизации за то, что не сбежала с криками, услышав от самого священника, что приход уже заказан на мою свадьбу через три недели. Три гребаные недели!
 — Михаэль готовится к отъезду из Италии. — Отец Армандо вываливает на мои колени очередную порцию новостей, то ли не заботясь о том, что он является вестником горьких известий, то ли полагая, что я и так их все знаю - вот почему свадьба так быстро, не так ли? — Я рад, что у тебя будет возможность увидеть больше мира за этими стенами.
 Его нежная улыбка сжимает все внутри меня. Он хороший священник, никогда не осуждающий и всегда принимающий. В подростковом возрасте я много времени проводила в этом приходе, убегая от дома и маминых ожиданий. Отец Армандо никогда не заставлял меня стыдиться этого, и, более того, он всегда давал мне возможность говорить то, что я действительно хотела, если это не совпадало с планами моих родителей. София никогда не знала, а в нашем мире доверие ценится гораздо больше, чем деньги.
 Мне хочется затащить священника в ризницу и выплеснуть все чувства, с которыми я борюсь, но из-за напряженного гула вокруг меня по меньшей мере двух десятков женщин, которые приходят и уходят с ведрами, метлами и швабрами, это невозможно.
 Сегодня вечером стены общины обрели уши, и, в отличие от священника, они совсем не надежны.
 Я делаю все, что могу: сохраняю улыбку на лице, чтобы она не сползла ни при каких обстоятельствах, и качаю головой, соглашаясь с каждым словом, которое вылетает из уст стоящего передо мной человека о моей якобы свободе. И в очередной вероятной игре обиженных на меня ангелов мой взгляд падает на угол потолочной росписи, который я никогда раньше не видела.
 Я могу прекрасно описать обнаженных ангелов, разбросанных по сводчатой поверхности, облака, могу наизусть назвать цвета платков, которые держит каждая из десятков фигур. Но эту птицу в позолоченной клетке в углу у витража я никогда не видела. А если и видела, то не настолько, чтобы запомнить.
 Птицы в клетке никогда раньше не были предметом моих размышлений. Возможно, я вижу ее сейчас, потому что мне предстоит прожить жизнь, похожую на ее: запертую в роскошной клетке. Если она роскошная. В этом я даже не могу быть уверена. Но зачем торопиться? Через три недели я все узнаю.
  17  
  ТИЦИАНО КАТАНЕО  
 Она отвлечена настолько, что не заметила моего появления, несмотря на зеркало в нескольких шагах от меня. Ее аромат жасмина донесся до меня, как только я ступил на лестничную площадку, задолго до того, как я добрался до гардеробной.
 Я не удивился, почувствовав его запах даже в этот час. В нем есть что-то такое, что, как и в его владелице, что-то всепоглощающее. С тех пор как я выкрал Рафаэлу из крыла Витторио, кажется, что она разбросала букеты жасмина по всему моему дому. Или, возможно, ее аромат прилип к стенкам моего носа, и это еще один из многих беспрецедентных эффектов, которые эта женщина оказывает на меня.
  
 В прическе, которую она всегда носит на работу, уже есть несколько свободных прядей. Они свисают перед ее лицом, когда Рафаэла встает на цыпочки, чтобы дотянуться до высокой полки. Ее полуприталенная униформа, с рукавами белой рубашки, сложенными до локтей, вытягивается, но, к сожалению, не показывает мне ни кусочка своей аппетитной кожи.
 Мне требуется две секунды, чтобы подойти к ней, и я даже не задумываюсь об этом. На самом деле, когда она в комнате, мне приходится думать, чтобы не двинуться к ней.
 — Теперь ты просто дразнишь меня, — шепчу я, зажав ее тело между шкафом и собой. Она перестает двигаться, продолжая держать руку на вытянутой руке даже после того, как уже положила вешалку на место, и испускает медленный вздох. Волоски на ее шее встают дыбом, и я прикасаюсь к ним носом, целую ее шею и вдыхаю восхитительный аромат прямо из источника. — Осталась допоздна и в моей комнате, принцесса? — Я щелкаю языком. — Если ты так хотела меня видеть, тебе нужно было только попросить, я бы пришел раньше. — Я целую ее за ухом, и Рафаэла тает, позволяя весу своего тела упасть на мою грудь.
 — Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, пробормотала она между придыханиями.
 Я погружаю пальцы в ее пояс, а губы проникают в воротник рубашки, целуя кожу шеи и пытаясь добраться до плеча, несмотря на ткань. Я быстрым движением поворачиваю ее к себе: глаза закрыты, щеки горячие, дыхание уже прерывистое.
 Глаза открываются, она смотрит на меня неуверенно, это то же выражение, что было на ее лице в машине, в тот день, когда мы прыгнули с обрыва, после того как она поцеловала меня, а я отступил.
 Такая невинная...
 Если бы я был хорошим или хотя бы лучшим человеком... я бы отступил сейчас, но я не такой. Если бы Рафаэла дала мне шанс, я бы поглотил ее целиком, телом и душой, пока не осталось бы ничего. Я так и сделаю, на самом деле. Если у меня не будет шанса, я намерен украсть ее.
 Я смотрю на нее, пытаясь понять, как это возможно, что мне так интересно в ней все. Она прикусывает розовую губу, потом смотрит на мой рот, и я улыбаюсь, находя ее еще более восхитительной. Она всегда кажется мне вкуснее, чем в последний раз, когда я ее видел.
 Существование этой женщины сводит меня с ума.
 Я облизываю ее губы. Вкус ее рта, в отличие от ее запаха, мимолетен. Я никогда не могу наслаждаться им достаточно долго, и он вызывает привыкание, заставляя меня возвращаться за очередной порцией снова и снова.
 Я распускаю его пучок, и светлые пряди падают, как занавес, вниз по ее спине, задевая мою руку. Я провожу по ним пальцами и крепко сжимаю их у корней. Рафаэла задыхается и снова закрывает глаза, сдаваясь. Я хрипло смеюсь. Дни, когда она просто не может больше сопротивляться, я люблю больше всего.
 Я делаю шаг вперед, прижимая ее к шкафу, и, когда я глубоко вдыхаю, ее груди трутся о мою грудь. Я снова облизываю ее рот, но вместо того, чтобы отстраниться, я целую ее.
 Мои губы впиваются в ее губы с неоправданной и в то же время неоспоримой тоской и потребностью.
 Рафаэла путает свой язык с моим, отвечая на каждое облизывание, посасывание и покусывание с одинаковой интенсивностью. Она поднимает руки к моей шее, просовывает одну под воротник рубашки, погружает теплые пальцы в кожу, а другой царапает кожу головы. Ее тело выгибается, предлагая себя мне, проверяя мой контроль бессмысленными дозами возбуждения. От ее вздохов, смешанных с тихими стонами, у меня мурашки бегут по коже, и я жажду еще больше звуков из ее умного, восхитительного рта.
 Каждый сантиметр ее я беру и отдаю с одинаковым нетерпением. Я провожу зубами по ее подбородку, царапая кожу и облизывая горло, посасывая небольшой проблеск на ключице, прежде чем вернуться к ее губам и прошептать в них.