Золушка и Мафиози (ЛП)

 — Не знаю, сколько можно повторять, что Тициано интересует только одно, — ворчу я, скрещивая руки, не в силах больше терпеть ее попытки манипулировать.
 — Я рада, что ты заговорила об этом. — То, как внезапно она перестала плакать, заставляет меня сузить глаза. Ей даже не стыдно. — Я думала об этом, и, думаю, можно с уверенностью сказать, что это один из немногих случаев, когда цель оправдывает средства.
 Средства? 
 Мои глаза становятся такими маленькими, что я едва вижу сквозь них. Мама протягивает руки, расставляя пухлые пальцы на посыпанном мукой столе. Я сосредоточиваюсь на веснушках на ее коленях, чтобы не смотреть на ее хмурый взгляд.
 — Что за цель? — Я прикидываюсь дурочкой. — Ты же не предлагаешь мне...
 — Лечь к заместителю босса, да, — шепчет она, и я смотрю на нее в недоумении.
 Ее глаза параноидально бегают из стороны в сторону, заглядывая в кухонное окно, как будто она только что предложила мне взорвать Тициано вместо того, чтобы переспать с ним.
 Мои плечи опускаются на несколько сантиметров, пока мой разум пытается справиться с тем, что только что произошло, и я обеими руками откидываю волосы назад. У меня кружится голова от того, как за секунду перевернулся мой мир.
 — Если ты соблазнишь его как следует, вы все равно сможете пожениться, — снова шепчет она. — А если это не сработает, — она слегка наклоняет голову, и от жалости, которую я вижу в ее глазах, у меня сводит живот, хотя я не знаю, на кого направлено это чувство, на меня или на нее, — учитывая... все... Возможно, быть его любовницей было бы более доброй судьбой.
 Я встаю, я должна чувствовать возмущение, и хотя я не знаю, так ли это, я следую очевидному сценарию.
 До какого момента мы дошли? Какой точки я достигла? Потому что, если быть расчетливой, это не такая уж абсурдная идея, и не похоже, что я не думала об этом раньше. Конечно, не о том, как стать любовницей Тициано. Святая знает, что на такое унижение я никогда не соглашусь. И уж тем более я ни на секунду не верю, что у заместителя шефа есть хоть какой-то шанс жениться на мне, когда он получит то, что хочет.
 Если бы такова была логика Тициано, Саграда должна была бы принять многоженство, потому что сейчас у него было бы не меньше двух дюжин жен.
 Но даже так... Я поддаюсь искушению.
 Заняться с ним сексом, хотя бы один раз... Я не железная, конечно, я уже спрашивала себя почему бы и нет? И я, конечно, не собираюсь сразу признаваться в этом маме. Но если она хочет, чтобы я была такой смелой сегодня... Я шлепаю ладонями по бедрам и откидываю голову назад, качая ею из стороны в сторону, задерживая дыхание, пока лицо не нагреется.
 — Знаешь, что я думаю, мама?
 — Ну и что ты думаешь? — С надеждой спрашивает она.
 — Либо ты и мой отец сошли с ума за последние годы, либо я всегда была сумасшедшей. Только это объясняет, почему я никогда не замечала, как вы сходите с ума.
 — Рафаэла! — Возмущенно восклицает она, и я смеюсь, хотя мне это не кажется смешным.
 — Ты вбила себе в голову, что нечто невозможное имеет большие шансы произойти, — обвиняю я, — а Папа Римский решил, что я объект, а не человек...
 — Ничего подобного, — перебивает она меня, говоря громче, чем я, — но правда? Что за черт! Если я больше ничего не могу сделать, то хотя бы буду говорить.
 — И никто из вас, — я говорю громче нее, заставляя ее слушать меня, — ни на секунду не остановился, чтобы подумать о моих чувствах! — Ее лицо приобретает обиженное выражение, но она продолжает молчать. — Честно говоря, я предпочитаю думать о вас как о неуравновешенных людях, потому что альтернатива, признать, что для моих собственных родителей моя единственная ценность - между ног.
 Пресытившись этим разговором, раздраженная до последнего волоска, измученная тем, что меня швыряют по сторонам, и не видя никакого света в конце тоннеля, в который превратились мои дни, я толкаю сиденье за собой, и оно с агрессивным шумом задвигается.
 — Двадцать один, — со слезами на глазах отвечает мама. — Двадцать один год в тебя вкладывали деньги, а ты имеешь наглость говорить, что ты ничего не стоишь?
  
 Я смеюсь еще сильнее.
 — Инвестирование — повторяю я слово, которое, возможно, в другом доме означает доброе дело.
 — Я отдала тебе свое тело, — кричит она, — свой разум, свою молодость! И что я получаю взамен?
 — Я не просила ничего этого! Я не просила рождаться! — Кричу я в ответ.
 — Я прошу тебя просто выйти замуж за правильного человека, вот и все! — Она продолжает свою задумчивость с того места, где остановилась, как будто я не потратила последнюю минуту на то, чтобы выкрикнуть свое возмущение. — Но что ты делаешь? А Рафаэла? Вместо того чтобы стать нашим спасением, ты станешь нашим проклятием, причем по собственной воле! Святая наделила тебя красотой, чтобы привлечь внимание достойного мужчины, но не умом, чтобы использовать ее на благо своей семьи. Неблагодарная! — Обвиняет она, и я поднимаю глаза, сдерживая слезы.
 Я отказываюсь плакать, отказываюсь. 
 Я переступаю через скамейку и хватаю корзину с бельем. Если Санта будет добр, то на этот раз я умру, раскладывая одежду по шкафам. Да будет так, аминь. Я выхожу из кухни, ничего не ответив.
  14  
  РАФАЭЛА ЭСПОЗИТО  
 Я жалкая, правда. Ничем иным нельзя оправдать подкрадывающееся разочарование, которое вырывается наружу, вытаскиваясь из глубин моей груди, когда я прихожу в гостиную Тициано и обнаруживаю, что она пуста. Мамино безумие начинает заражать меня.
 Я качаю головой из стороны в сторону, закатывая глаза. Воды. Мне нужна вода, чтобы смыть с себя эти безумные мысли перед началом работы. Я пересекаю комнату с открытой планировкой, пока не оказываюсь на другой стороне.
 Лист бумаги, сложенный на белой каменной столешнице, заставляет меня сузить глаза, когда я читаю свое имя, написанное на нем торопливым, почти небрежным, но очень красивым почерком.
 Я делаю глубокий вдох, готовясь к тому, что бы это ни было.
Разве ты не жаловалась, что не можете найти его? А теперь держись! Говорит в моей голове шаловливый голосок, когда я беру записку и открываю ее.
    Ты свободна. Наслаждайся своим трауром.  
   –    T.–  
 Я открываю рот, несколько раз моргая. Наслаждаться трауром? Это какая-то шутка? Я облизываю губы и качаю головой из стороны в сторону.
 Проклятье! Но знаете что? Мама так хочет, чтобы я была послушной, что я, пожалуй, начну сегодня.
 Я сворачиваю записку и засовываю ее в карман брюк, повторяя свой путь к раздевалке для персонала. Избавившись от формы, я покидаю дом ни с чем, оставив сумку в шкафу, чтобы забрать ее позже. Я даже не прощаюсь с Луиджией. Если завтра она захочет пожаловаться, записка послужит доказательством. По крайней мере, дьявол оказал мне услугу, написав ее собственной рукой.
 Как только я удаляюсь от дома на достаточное расстояние, чтобы остаться в одиночестве, я прекращаю прогулку. Я не хочу возвращаться домой. Последние несколько недель Марсело монополизировал мое свободное время, и, уворачиваясь от его глупых рук и притворяясь, что мне интересно то, что он говорит, я едва могла дышать.
 Я даже не могла после работы пройтись по деревне и повидаться с людьми. Этот мерзавец дал мне список правил, которым я должна следовать до свадьбы, и пребывание в заточении, когда я не работаю, было одним из них. Кроме того, в голове постоянно всплывает сегодняшний спор с мамой, ее предложения и обвинения повторяются как по маслу. Все, что мне нужно, это вернуться на место преступления.
 Я решаю пройтись пешком. Деревня большая, я могу часами бродить по ней, не проходя дважды одно и то же место.
 Да, прогулка до тех пор, пока мой разум не забудет о проблемах или тело не потеряет сознание от усталости, кажется хорошим планом.