Совилкупление (ЛП)
Ничего невероятного.
— Что это за штука? — спрашивает солдат, наивно надеясь, что я не проигнорирую его.
— Это мой телефон.
Он наклоняется, чтобы заглянуть мне через плечо.
— Это не похоже на ни один телефон, который я когда-либо видел.
Я делаю глубокий вдох.
— Я бы потратила время, чтобы объяснить тебе это, но сейчас мне нужно сосредоточиться на том, как перестать видеть и слышать тебя.
— И твоя маленькая машинка поможет тебе в этом?
— Интернет знает все, — дрожащими руками я печатаю, как остановить приступ паники. — По крайней мере, я на это надеюсь.
— Интернет? Что это такое и как он работает?
Возможно, объяснение поможет мне успокоиться. Это должен быть первый шаг к тому, чтобы галлюцинации прошли. Затем, когда он уйдет, я найду хорошего врача. Или, может быть, это одноразовое событие, о котором никому никогда не нужно будет говорить.
— Это маленький компьютер.
— Компьютер? Такой маленький?
— Да. И он связан по воздуху с компьютерами по всему миру, которые обмениваются информацией, — если мы все еще говорим о путешествиях во времени, думаю, я могу подыграть. — Из какого ты периода времени?
— Я родился в 1920 году.
Я с трудом сглатываю.
— Конечно. И тебе сейчас…
— Двадцать пять.
— Мне тоже. Не совсем. Мне двадцать четыре, а не пять, — я нервно рассмеялась и констатировала факт. — 2 сентября 1945 года. В этот день закончилась Вторая мировая война.
— Сентябрь? И она закончилось сбросом атомной бомбы?
— Вообще-то, двумя бомбами, — я морщусь, быстро ищу, как закончилась Вторая мировая война, затем поворачиваю телефон, чтобы он прочитал.
Он делает это, затем говорит:
— Еще. Что было дальше?
— Просто проведи пальцем вверх.
Он бросает на меня долгий взгляд.
Я провожу пальцем по экрану и показываю ему. Этого достаточно, чтобы он просмотрел оставшуюся часть страницы об окончании войны.
— Поищи проект ”Чернильница", — требует он.
Я хмурюсь.
— Ты слишком настойчив для плода воображения.
В улыбке, которой он одаривает меня, нет тепла.
— Сделай это.
Я ищу, затем показываю ему результаты.
— Хочешь научиться каллиграфии?
Он качает головой и рычит:
— Посмотри еще раз. В связке со Второй мировой.
— Ничего. Манхэттенский проект продолжает развиваться. Какие-то испытания атомной бомбы в Мексике в июле 1945 года.
— Покажи.
Я бросаю на него острый взгляд, который он, кажется, сначала не понимает.
Пока не понимает.
— Пожалуйста, — говорит он нетерпеливо.
Я протягиваю телефон, не уверенная, что тот просто не упадет на пол, но этого не происходит. Он читает, листает в поисках продолжения, затем дочитывает статью до конца. Он останавливается и смотрит на меня.
— Как мне спросить его о чем-нибудь?
— Ты вводишь свой вопрос в строке поиска или можете задать его вслух, — я касаюсь значка динамика. — Если коснешься этого.
— Хью Эмерсон? — спрашивает он в телефон громче, чем необходимо. — Ни один из них не я, — он снова нажимает на значок микрофона и спрашивает: — Где Джек Салли? — он выглядит все более разочарованным с каждым именем, которое ищет, пока не бросает телефон обратно мне. Я ловлю его и прижимаю к груди.
— Кто эти люди?
— Люди, которые могут знать, что со мной случилось. Я ничего не понимаю. Почему я здесь? Как я здесь оказался? Где все остальные? — он изучает мое лицо. — Я знаю тебя. Ты уже некоторое время являешься частью того, что это такое. Как? Где я был несколько минут назад, и как ты была связана со мной?
Я кладу телефон в боковой карман спортивных штанов и поднимаю руки, сдаваясь.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я никогда не встречала тебя до сегодняшнего дня и, честно говоря, все еще пытаюсь понять, настоящий ли ты.
Он нависает надо мной и берет мою руку в свою. Я одновременно напугана и более чем немного возбуждена.
— Я узнаю твою руку, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Я узнаю твой рот. Твой вкус. Я жажду чувствовать тебя. Почему?
Мой голос звучит сдавленно, когда я говорю:
— Должно быть, я сплю на диване, и все это мне приснилось. К счастью, я живу одна, так что некому будет осудить меня, если я проснусь в обнимку с подушкой.
Его брови приподнимаются, а затем опускаются.
— Ты странная женщина.
Я с трудом сглатываю.
— И ты не совсем вписываешься в мою фантазию. Это моя сексуальная фантазия. Разве ты не должен говорить мне приятные вещи?
Он отпускает мою руку.
— Как я сюда попал?
Я пожимаю плечами.
— Ты просто появился.
— Пф? Вот так?
— Да, — я несколько раз моргаю. — Нет, не совсем. Я ела, и моя вилка вдруг начала вибрировать. Я подумала, что это землетрясение. Уронила вилку, а Майк швырнул ее на пол. Ненавижу, когда он так делает. Я искала ее, когда увидела тебя.
Он обыскивает комнату.
— Я не вижу вилки на полу.
— Она где-то здесь. Вилки не исчезают просто так, по волшебству.
— Нет, не исчезают, — он качает головой. — Вчера ты облизывала вилку?
— Нет, — автоматически отрицаю я, хотя воспоминание о том, как я это сделала, возвращается.
Он запускает руку в мои волосы, притягивает меня ближе и откидывает мою голову назад, заставляя встретиться с его взглядом.
— Не лги мне.
Все мое тело начинает гудеть от желания. Черт, этот сон хорош.
— Ты накажешь меня, если я это сделаю?
Его ноздри раздуваются.
— Отвечай на вопрос.
— Да. Да, я облизала вилку. Я ела ею мороженое, которое немного капнуло мне на пальцы, — я провела языком по нижней губе. — Знаю, что мне следовало бы пользоваться ложкой, но в этой вилке что-то есть. С ней все вкуснее.
Его хватка на моих волосах усиливается.
— Где ты взяла вилку?
— На распродаже.
— Она была одна или в комплекте?
— В комплекте.
— Где это?
— Вилка? Я же говорила тебе. Она где-то на полу.
— Нет, остальное столовое серебро. Покажи его.
Он отпускает меня, отсутствие его прикосновений заставляет ощущать себя словно сдувающийся воздушный шарик. Это действительно самый странный сон, который мне когда-либо снился. Я веду его на кухню к деревянной коробке с бархатной подкладкой, в которой хранится остальное серебро. Он берет коробку и останавливается, чтобы прочитать маленькую латунную этикетку на лицевой стороне.
— Чернильница.
— Так назывался проект, о котором ты говорил.
— Да.
Он открывает коробку и начинает изучать ее содержимое.
— Это столовое серебро, которое мы использовали на церемонии награждения. Помню, как подумал, что оно слишком вычурное.
— Какая церемония награждения?
Он скорее покачивает головой, чем отвечает, и затем смотрит на свою правую руку.
— Ничто из этого не кажется возможным, но я видел невозможное и стал его частью. Я не понимаю, как это произошло, и выжил ли кто-нибудь еще, но я выясню, — он закрывает коробку. — И ты мне поможешь.
Глава пятая
‡
Хью
Бостон, Массачусетс
1941
Остановившись перед дверью склада без опознавательных знаков в менее притязательном районе Бостона, я достаю из кармана листок бумаги и разворачиваю его. На нем изображено животное, на которое с высоты спускается свирепый орел с широко расправленными крыльями, но с одной ногой вместо двух.
Дяде Сэму нужна каждая птица в воздухе. Поддержите войска, осваивая специальные навыки. С вашей помощью они станут непобедимыми. Зарегистрируйтесь сегодня, чтобы спасти мир.
Адреса нет, но есть указания, как добраться до этого здания и этой двери. Я нажимаю на дверной звонок, не позволяя себе сомневаться, правильный ли это шаг. Альтернатива неприемлема. Каждый из моих друзей уже ушел на войну.
В моем городе остались только очень молодые, очень старые мужчины и такие, как я — те, с кем что-то не так. Моя мать пыталась уверить меня, что мне повезло, но отец понимал. В свои сорок четыре года он записался в армию и говорил, что гордится тем, что пережил Первую мировую. Моя мать не могла понять, как гордость может затмить страх. Я больше боялся остаться бесполезным, чем умереть. И я был не одинок в этом чувстве. Молодые и старые лгали о своем возрасте, чтобы получить право уйти на фронт.