Гуттаперчевый человек. Краткая история российских стрессов

«Беглые не останавливались на окраинах русского государства и шли «за рубеж», преимущественно на запад в польско-литовские области и в Крым»[535].
Где теперь их потомки?
Бунты и разбои
Астраханский бунт 1705–1706 гг., Булавина на Дону, 1707–1708 гг. (воевали более 50 тыс. чел. с обеих сторон), башкирское восстание 1705–1711 гг. Вот воззвание Булавина: присланные правительством на Дон для «розыску и высылки русских людей» «князь со старшинами… многие станицы огнем выжгли и многих старожилых казаков кнутом били, губы и носы резали и младенцев по деревьям вешали, также женска полу и девичья брали к себе для блудного помышления на постели, и часовни все со святынею выжгли… чинили нам многие разорения и нестерпимые налоги»[536].
Разовыми ли были эти бунты? Нет. «Восстания крестьян происходили в 1708 году в 43 уездах»[537]. В 1709–1710 гг. – «приблизительно 60 уездов»[538].
Только во время усмирения астраханского бунта погибли более 10 тыс. чел.[539] В булавинском восстании – 23,4 тыс. донских казаков и членов их семей[540].
Разбои – «повсеместное явление». «От разбоев… многие села и деревни вконец разорились» (Тверской уезд, 1712). Разбоем «многие дома и деревни разорены без остатка» (Ярославль)[541].
Сокрытие
Сегодня бы это назвали уходом в тень. По переписи 1710 г. число дворов убыло на 19,5 % в сравнении с 1678 г. Кажется, что причина одна – убыль населения. Но тут стоит вспомнить, что налоги брались не с «головы», а по дворам, и при огромной тяжести налогового бремени что должен делать тот, кто пытается их избежать? Правильно – искусственно соединять дворы. Там, где было два или четыре, должен появиться всего один, и даже перегородки между старыми дворами должны быть сломаны.
А что еще? Утаивать дворы от переписи. Не доносить о них или показывать их пустыми, несуществующими, хотя они вполне живы. «Писали дворы тягловые нищецкими и вдовьими, а живых мертвыми, а наличных беглыми»[542].
Так что остается загадкой, была ли действительно до 20 % убыль населения, если судить по убыли дворов (П. Милюков), или оно снизилось на 5–6 % (Б. Урланис)[543]. Или же почти не убывало (М. Клочков). «Если число дворов убыло, то никак не больше 10 %, а население и того меньше. Весьма возможно даже, что количество населения к 1710 году… не уменьшилось»[544]. Или даже оно росло (Водарский Я.). По его расчетам, «численность населения бесспорно возросла»[545].
Все это – оценки. Но что бесспорно – отчаянная утайка населением самого себя от государства, потому что тяжесть, идущая «сверху», скорость изменений, вызывающих массовое разорение, чрезвычайно велики. Следующая большая перепись (1719–1727) подтвердила это. В ней были утаены 2 млн душ, вскрытые последующей ревизией[546].
Такой была человеческая цена реформ – утайка, разорение, беспощадность, с которой народ бросался в топку, когда государство решилось на отчаянный прыжок. Таковы уроки, данные петровской эпохой.
Беречь, свято хранить каждую российскую душу, любить ее, никогда и ни при каких условиях не создавать больше мира, в котором нужно таиться, из которого нужно бежать – именно это бы нужно нам твердить без конца. Но так твердить, чтобы запомнить навсегда. Принять для себя – окончательно и бесповоротно.
 1800–2022. Бежать, бродить, сражаться. Отходники 
[547]
Кто сказал, что мы – закрепленный народ? Что мы прячемся за спиной государства или хозяина, лишь бы не пошевелиться? Нет, мы – странствующий, рисковый народ, готовый всегда двинуться за лучшей долей. Не только чтобы выжить, но и чтобы семье встать на ноги – доходами, имуществом. «Из примерно 50–54 млн российских семей не менее 10–15, а может и все 20 млн семей живут за счет отходничества»[548]. Отходник – тот, кто на время уезжает из семьи, чтобы кормить ее, зарабатывая на стороне, и возвращается, как маятник – каждую неделю, через месяц, через полгода.
  
Одна треть всех семей в провинции живет за счет отхожих промыслов. Главное движение – к Москве, вокруг нее. Там 80 % отходников из Европейской России, еще 10 % – в Петербурге. Одна треть «трудоспособных» в Москве – не москвичи[549]. «В малых городах и сельских районах России нынче от 10–15 до 50–80 процентов трудоспособного населения (в основном мужского, но где-то велика и доля женского) находят себе заработок на стороне»[550].
Почему? В чем рациональность? Уехать от живого, теплого семейного бытия – в общежитие, в бытовки, в почти рабское существование большого города? Оторваться от земли? Ответы обычны. Где-то там, за горизонтом, можно получить на руки в 3–4 раза больше. И еще – там, где живешь, не хватает работы. Не прокормиться, не построиться, не выучиться.
Все это – не в первый раз. Через 100 с лишним лет мы повторяем тех, кто был до нас, кто также блуждал по российской земле. Весь XIX – начало XX в. избыток населения в нечерноземном центре России выплескивался, ради прокорма, в Петербург и Москву, расходился артелями и в одиночку по городам и весям, предлагая внаем десятки профессий и сотни видов товаров, своих, особенных. Жизнь кипела повсюду. «В пределах Европейской России отхожие промыслы захватывали в 1880-х… не менее 5 млн человек ежегодно»[551]. Это примерно 6–7 % населения Европейской России. Четверть дохода крестьянских хозяйств в нечерноземных зонах Европейской России – за счет отходников[552]. Вот отчет губернатора за 1898 г.: «В Санкт-Петербургской губернии женщина почти повсеместно ведет крестьянское хозяйство., тогда как мужская часть населения, главным образом, поглощена отхожими промыслами»[553].
Странствующий человек
Разве это закрепленный народ? Разве в нем мало свободы и риска? Есть масса описаний, чем занимались, из каких краев и куда шли на промысел от недокорма, от избытка населения, от скудости и малости земли. Но все-таки кто они? Разве только бедные, сирые и убогие?
Нет – за ними еще и достоинство, мечта, достаток. Вот свидетельство Александра Зиновьева: «Я родился в самой… дремучей русской глуши – в "медвежьем углу"[554]… Хотя земля там была неурожайной, хотя ее было немного, хотя хозяйство было довольно примитивным…, наш район был одним из самых культурных и зажиточных в России… Это являлось следствием его бедности. В наших краях было невозможно прокормиться за счет земледельческого труда и мужчины испокон веков уходили на заработки в города – в Москву, Кострому, Ярославль, Иванов, Вологду. Там они становились мастеровыми… Основная масса мужчин, работавших в городах, считала городскую жизнь лишь подспорьем в содержании семей, остававшихся в деревнях… На старости мужчины навсегда возвращались в свои деревни… Когда в деревнях была самая напряженная пора, мужчины возвращались домой. Все, что они зарабатывали в городах, они использовали для деревенской жизни: строили дома, покупали дорогую одежду, посуду, драгоценности… Вместе с деньгами и вещами… привозилась и культура – городской язык, городская одежда, украшения, книги. Деревенские дома строились под влиянием городских квартир… обставлялись городского типа мебелью. Я бывал во многих районах России, но нигде не видал таких больших и красивых домов, как в нашем районе»[555].
Конечно, жизнь сложнее. Отходники – и батраки, и прислуга, и заводские, с жесточайшими условиями труда. И недоедать, и болеть, и нищенствовать, и преступать закон, и возвращаться ни с чем. Вот точка зрения другая, со статистических высот Петербурга: «Уход рабочих на заработки едва ли приносит чувствительную пользу населению… составляя скорее самое безотрадное и больное место в его жизни, как по причинам, вызывающим эти отхожие промыслы, так и по последствиям их, весьма часто… приносящим полное разорение, расстройство семьи и деморализацию»[556].