Круги на воде (СИ)
Я забился, погружаясь всё глубже: тело и разум боролись, пытаясь доказать друг другу, кто прав. Разум говорил, что я умираю: водой дышать нельзя, и меня вот-вот захлестнёт агония утопленника. Но тело продолжало исправно функционировать, ему не нужно дыхание, чтобы жить.
Сквозь толщу воды я видел светлый кружок солнца, тёмное пятно лодки и три свесившиеся из неё головы...
Странно, но всплыть мне никак не удавалось. Брыкаясь, пытаясь разгребать воду руками, я всё равно неумолимо шел на дно - словно к моим ногам привязали цепь с мельничным жерновом.
Временами казалось, что спины, рук, груди, касаются холодные ладошки, я вздрагивал, оборачивался, но никого не видел.
Так я и опустился на самое дно. Здесь царил серый полумрак, росли толстые, как пеньковые верёвки, водоросли, а вдалеке, не приближаясь, мелькали какие-то крупные тени.
Вновь припомнились байки Антигоны об утопликах.
Я представил, как это: провести на дне целую вечность. Мрак, серость и скука - вот и всё... Мясо понемногу сгниёт и отвалится от костей, и буду я бродить среди замшелых валунов неприкаянным скелетом.
Ну уж нет, - решил я. Утопликом становится что-то не хочется. Может, пойти по дну? Я ещё раз огляделся. Темно. Расстояние до берега - неизвестно. Да и где этот берег?.. Лучше попробовать всплыть... Получилось с четвёртой попытки. Тело моё упорно не желало плавать, но я упорный.
Грести пришлось изо всех сил, и смутный кружок света над головой делался всё ярче.
Плыть было тяжело. Мешала намокшая одежда - джинсы сделались жесткими, словно картонными, майка неприятно облепила тело. Светлое пятно приближалось медленно. Временами казалось, что оно отдаляется, и я вновь опускаюсь на дно... Потом свет ушел, и меня окружили длинные тени. И я уж было решил, что это рыбы - приплыли полакомиться мертвечинкой; но оказалось, что вокруг меня настоящие утоплики.
Синие морды искажены от удушья, из пустых глазниц таращатся черви, рты распялены в немом крике, и в них спокойно вплывают мелкие рыбки... Утопликов было много. Словно я попал в толпу на стадионе - все жмутся друг к другу, не давая протиснуться вперёд, к вожделенной сцене.
Я чувствовал их склизкие холодные прикосновения и дёргался от омерзения, я путался в их ветхой одежде, в плывущих по течению конечностях, чувствовал прикосновения к лицу их мокрых, похожих на паутину волос.
От отчаяния я закричал. В рот хлынула вода, рёбра расступились под давлением и лёгкие наполнились ею, как большие мешки...
- Вставай, засоня.
Услышав голос, я задёргался с утроенной силой, и наконец рванул наверх, к солнцу...
- Шурик, ну сколько можно? Весь отпуск проспишь.
Я вынырнул на поверхность, как тюлень, задыхаясь, хватая воздух руками и выпучив глаза от счастья.
Рядом, на постели, сидела Антигона. Я зажмурился: от цветов на её пёстром сарафане, от рыжих кос, нимбом окружавших голову... После мутных и серых озёрных глубин, после вздутых мертвецов с липкими пальцами, живая, тёплая, веснушчатая Антигона представлялась созданием настолько ярким, что заболели глаза.
Я протянул руку и обхватил её тонкое запястье, наслаждаясь его хрупкой твёрдостью, его гладкой бархатистой кожей, биением жилки в ямке у холмика большого пальца...
Повинуясь порыву, я сел и прижал девчонку к груди. Зарылся лицом в её волосы, вдохнул тёплый девичий запах...
- Но-но, - меня так толкнули в грудь, что я повалился обратно на подушку. - Руки-то не распускай.
- Прости, - я вновь сел и поискал глазами джинсы. - Кошмар приснился, вот я и хотел убедиться, что ты - живая.
- Оно и видно, - Антигона окинула меня скептическим взглядом. - Еле добудилась. Ладно, вставай, сокол ясный. Шеф ждёт.
- Опять куда-то пойдём? - вдруг стало уныло и муторно, как в давешнем сне.
- Зачем ходить? Это к нам все придут...
- Кто это - все? - мне представились василиск, призрачные навки и утоплики.
- Увидишь.
Распахнув шторы, она впустила в комнату солнце и направилась к двери.
- Да, тут это... - она поковыряла носком деревянный пол. - Я джинсы твои постирала. Вон, на балкончике висят, не высохли ещё. Так что поройся в шкафу. И найди что-нибудь приличное, ладно?
На перилах балкона действительно висели мои многострадальные джинсы. Были они насквозь мокрыми, с штанин всё ещё капало.
Озеро сквозь ветки сосен сверкало спинками серебристых форелей, но сейчас мне было неприятно на него смотреть.
Морщась от прикосновений к мокрой джинсе, я запустил руку в задний карман. Ленточка была на месте, потемневшая, похожая на заскорузлую тряпочку. Пальцы кольнуло острым, и вытащив руку, я уставился на горсть рыбьей чешуи... Шрам на спине сразу зачесался, и я невольно передёрнул плечами.
Развесив джинсы на перилах, я вернулся в комнату и направился к древнему резному шкапу. Отражение на дверце было таким же недовольным и заспанным, как и я...
Надев рубашку в мелкий голубой горошек, саржевые брюки и сандалии из ремешков, я стал походить на комсомольского вожака начала восьмидесятых. Усмехнулся, запустил в волосы пятерню и наскоро причесался. Когда стягивал хвост, пальцы опять наткнулись на твёрдое, тонкое и острое. Я содрогнулся, сразу представив человеческий ноготь - во сне мертвые утопленники пытались ухватить меня за волосья, не пускали со дна...
Рассмотрев ещё одну рыбью чешуйку, я бездумно уронил её на пол и пошел вниз, имея намерение сейчас же, не отходя от кассы, поговорить обо всех странностях с шефом.
Ни в горнице, ни на кухне никого не оказалось. Было прибрано, пусто и удивительно тихо. Только с улицы доносилось что-то вроде морского прибоя.
Выкатившись на парадное крыльцо, я онемел. Во дворе наблюдалось народное гулянье. Степенно прохаживались мужики в чистых косоворотках и лоснящихся пиджаках, в смазанных салом кирзовых сапогах и блестящих галошах. Стайками кур кучковались бабы в светлых платочках, в ярких суконных кацавейках. Меж ними непослушными рыбками носились дети...
- А вот и барчук пожаловал, - услышал я тихий шепот из толпы.
- Чегой-то он смурной какой-то, - это уже другой голос. - И на барина совсем не похож.
- Жена у Алесан Сергеича была иностранка, - охотно просветил третий голос. - Из сопредельной Финляндии. Так барчук в неё пошел.
На меня бросали сочувственные взгляды.
Странно всё это. На дворе двадцать первый век. Интернет владеет умами прочно и невозбранно, а тут - средневековье какое-то. Впрочем, вон наш Хам стоит под навесом, рядом с громадной копной сена... Ну слава Богу.