Гость из бездны (Рисунки А. Говорковского)

— Да, я знаю, я историк. Но это было не очень рационально. Три года тратилось на самое начальное обучение. Четыре класса тогдашней школы десятилетний ребёнок мог пройти в один год.
— Дети поступают к вам ничего не зная?
— Нет, они все обладают элементарными знаниями. Не имеет смысла тратить время на азбуку и арифметику. Это должны дать дошкольные заведения.
— Сколько лет надо учиться в комбинате?
  
— Пять.
— И за пять лет они получают подготовку для любой деятельности, как вы сказали?
— Конечно! Этого вполне достаточно.
— Видимо, — сказал Второв по-русски, — современные дети значительно развитее, чем были мы.
— Это именно так, — подтвердил Волгин. — Я давно убедился, что мозг современных людей, сообразительность, память — всё стало иным, качественно отличным от наших.
— Если так, наше дело плохо, — сказал Второв.
Волгин вздрогнул. Второв высказал мысль, которая давно уже тревожила и волновала его самого.
Электра не обратила внимания на обмен фразами, которых она не поняла.
— Здесь, — сказала она, — аудитория для детей младшего возраста, первого года обучения, второй половины — по математике.
Они вошли в просторное помещение ослепительной чистоты, залитое ярким светом… И все трое невольно остановились в изумлении. Аудитория была полной копией хорошо им знакомых школьных помещений. Так же стояли парты (только несколько более удобные), столик преподавателя, а на стене висела большая чёрная доска. Показалось, что они снова очутились не в девятом веке Новой эры, а в своём, давно канувшем в Лету.
— В конце концов, — сказал Второв, — что тут удивительного? Одно и то же назначение приводит к внешнему сходству.
Не все, однако, было тем же. Электра сказала, что это аудитория первого года обучения, а на стене они увидели таблицы логарифмов. По обеим сторонам доски стояли небольшие, овальной формы ящики, в которых Мельникова и Второв без труда узнали простейшие электронно-счётные машины. Сбоку от места преподавателя стояло кресло, а на столике они заметили диск телеофа. Волгин спросил, зачем здесь телеоф.
— Мы часто пользуемся услугами крупнейших математиков, так же как и учёных других специальностей, — ответила Электра.
— В первый год дети проходят курс математики, включая логарифмы? — спросил Второв.
Волгин с трудом сумел перевести этот вопрос. Ему пришлось даже прибегнуть к жестам.
Но Электра легко поняла его.
— Да, — ответила она. — Элементарную математику дети проходят за один год.
«Элементарную!»
— Я уже сказал, — вздохнул Второв, — тем хуже для нас!
— А другие предметы? — спросил Волгин. — Например, физику, химию, биологию…
— Я немного боюсь обидеть вас, — сказала Электра с обычной откровенностью современных людей, — но дети изучают всё, что вы проходили за весь курс школы, за один первый год. Ведь и у вас было то же положение относительно более древних веков.
— Вы не только не обижаете нас, но даже льстите нам. Впрочем, я говорю о себе. У них, — Волгин показал на своих спутников, — возможно, было уже иначе… А существуют высшие школы?
— Вы хотите сказать, институты? Да, они существуют — для тех, кто хочет стать инженером, учёным или исследователем. Или, например, космодиспетчером, врачом и так далее. Комбинаты дают знания, достаточные для работы в любом месте, с любыми машинами, но не больше. Нам пора идти в зал, — прибавила Электра.
— Знаете что, мои дорогие, — сказал Второв, когда они вышли из аудитории, — после этого я здорово боюсь встречи с такими детьми. Как бы нам не сесть в преогромную лужу.
Волгин, не задумываясь, перевёл эти слова Электре.
— Они будут интересоваться вашим веком, — сказала она. — Не думаю, что могут возникнуть затруднения.
— А вот я так определённо это думаю, — Второв вздохнул вторично.
— И я, — сказала Мельникова.
  
3
 
Тридцать полукруглых рядов кресел амфитеатром поднимались вверх к матово-прозрачному потолку. Внизу два небольших стола, два кресла телеофа, а на стене, напротив амфитеатра, огромная чёрная доска, возле которой три лёгкие высокие стремянки.
Всё почти так же, как в аудиториях университетов двадцатого века. Видимо, найденная тогда планировка учебных залов оказалась наиболее удобной, наиболее отвечающей своему назначению.
И тридцать рядов детских лиц, возбуждённых, взволнованных, любопытных.
Они были разными, эти лица, но каждое могло служить образцом красивого детского лица.
Волгин внимательно осматривал аудиторию. Какой-то «фокус» в освещении позволял видеть сидящих в заднем ряду так же отчётливо и ясно, как и передних. Казалось, здесь не существовало расстояния.
«Вряд ли это может быть только «игрой» света, — подумал Волгин, — скорее, новое проявление современной техники».
Было ясно, что и дети видят своих гостей так же отчётливо с любого места в зале.
У двух тысяч детей было что-то общее во внешнем виде. Они были теперь одеты в костюмы разного покроя и цвета. Черты лица, цвет волос и глаз тоже были разными, но общее, несомненно, существовало, и Волгин долго не мог понять, в чём оно заключалось.
Потом он понял. Это было то, что он и его товарищи заметили на площадке у первого встреченного ими мальчика — непринуждённое изящество позы, чуть-чуть откинутая назад голова, вошедшее в плоть и кровь уважение к человеку, почти гордое сознание своего человеческого достоинства — характерные черты людей новой эры, соединённые с детской подвижностью и непосредственностью.
Эти дети, от десяти до четырнадцати лет, были людьми девятого века, свободными гражданами свободного мира, не знающими, что такое нужда, болезни, преждевременная смерть. Перед каждым из них расстилалась двухсотлетняя жизнь — без старческой дряхлости, полная радости творческого труда.
«Они и не могут быть иными, — подумал Волгин. — Их деды и прадеды уже привыкли к тому, что они — хозяева жизни и природы. Мы, строившие коммунизм, как мы были правы! Вот к чему привели наши усилия и бесчисленные жертвы!»
И с чувством гордого удовлетворения в душе Волгина снова возникло горькое сознание своей неполноценности, отсталости, неспособности войти в эту жизнь полноправным её участником.
«Я гость, и только гость, — думал он. — Никогда они не посмотрят на меня как на равного им во всём. Я всегда буду возбуждать любопытство, словно неведомый зверь в зоопарке».
Он посмотрел на Мельникову и Второва, и ему показалось, что он прочёл на их лицах те же безрадостные мысли.
Но он ошибался. Игорь Захарович и Мария Александровна думали совсем о другом.
…Встречу открыла девочка, сидевшая в первом ряду. Она встала и, к несказанному удивлению гостей, произнесла короткую речь на чистом русском языке, почти без акцента:
— Мы все очень рады и очень гордимся тем, что вы пришли к нам. Рады потому, что хотели, даже мечтали встретиться с вами. Горды потому, что возможность прийти к нам из далёкого прошлого дало вам могущество разума. Мы просим вас рассказать нам о прошлом, о вашем веке. И наш первый общий вопрос обращён к вам, Дмитрий. Вы современник Ленина, расскажите о нём как человек, который видел его и говорил с ним.
«Вот оно, первое неизбежное затруднение, — подумал Второв. — Они не чувствуют разницу между своим и нашим временем».
Волгин видел, с каким напряжённым вниманием смотрят на него, ожидая ответа, две тысячи пар глаз. Дети, конечно, не поняли, что сказала их подруга, но они знали, какой вопрос будет задан, и слышали имя «Ленин».
Солгать? Придумать историю личной встречи с вождём? Не разочаровывать их? Нет, это немыслимо, неизбежно запутаешься.
Чтобы выиграть время, Волгин спросил по-русски:
— Как тебя зовут?
Она явно не поняла его и беспомощно посмотрела на Электру. Странно, ведь она только что говорила по-русски. Волгин повторил вопрос на современном языке.
— Моё имя Фея.
— Действительно фея, — прошептала Мельникова, любуясь ребёнком.