По шумама и горама (1942) (СИ)

— А на север?
— Там немцы преследуют Озренский отряд, мы попадем в клещи.
— На восток нельзя, на север нельзя, на западе усташи, — раздумчиво протянул Слободан, — а на юге Сараево. Получается, друже Коча, мы в западне? Значит, надо продать свои жизни подороже!
Все-таки зря компартия свои краевые комитеты преобразовала в Главные штабы. Одно дело верховное политическое руководство, и совсем другое — командование войсками. К товарищу Тито, кстати, тоже навалом претензий в военной области, это его широкие планы по контролю над рудничным районом накрылись мокрой. И поганее всего, что я даже не мог сказать «Я же предупреждал!», прото потому, что промолчал. Чего уж сейчас изображать шакала Табаки, лучше поддержу Кочу, у него, похоже, есть план.
— Вот что я предлагаю, другови…
План у Кочи имелся, предельно наглый и авантюрный — обойти Сараево с запада, через населенку, а Босну пересечь по мосту в Семизоваце или Релево. Там нас ждали меньше всего и гарнизоны по пути стояли минимальные, а если удастся проскочить равнину Сараевска поля, то при выходе на Игман противника не будет вообще.
После того, как Коча облек решение в форму приказа, участники совещания расходились оживленные, обсуждая что нужно успеть сделать до начала похода. И только Фича придержал Поповича в углу и тихо спросил:
— А если штаба на юге нет?
— Значит, соединимся с Черногорской бригадой и будем держаться в Санджаке, — отмел последние возражения Коча и подтолкнул Кляича к двери. — Давай, тебе еще комиссаров инструктировать.
А мне с командиром Черногорского батальона, бывшим горным стрелком, выпало носится по бригаде и проверять подготовку — у него был опыт действий зимой в горах, а меня назначили, поскольку русский и Сибирь. Мерзнуть очень уж не хотелось и напуганный организм буквально сам выдавал на-гора рецепты, выработанные народом в многовековой борьбе с холодом. Привычные и понятные мне, но непривычные и непонятные местным: многослойную одежду, дыхание носом (а если ртом — то обязательно с прижатым к небу языком), стельки войлочные или даже подкладки из газет, натирание рук и лица любым жиром…
Жир и сало собирали по деревням не только для рук, но и для обуви, выкупали и реквизировали одежду… Батальоны, вернее, то, что от них осталось после двух недель боев, стягивались к Висовице, но все равно набралось почти три тысячи человек, поскольку к нам примкнули и остатки других отрядов. Их пришлось готовить буквально на ходу — разъяснять задачу, скидывать лишнее снаряжение, перековывать хотя бы часть лошадей на шипы, добывать попоны…
Альбина и Живка, после укомплектования медицинского отделения, по большей части лошадьми и занимались. Сестра Арсо вообще хорошо управлялась со звериками — каждый кот, например, считал своим долгом подойти и потереться. И получить свою долю почесываний, мне оставалось только завидовать, меня-то даром что тряпками не гоняли.
После взятия Плевли наступил период благосклонности и я потихоньку развивал отношения, добиваясь их перевода в горизонтальную плоскость, но в некий момент Альбина резко переменилась и все мои поползновения отсекала. Что характерно, охладел и Арсо — но ему-то с чего? И середине января, когда только началось наступление немцев, я отловил начальника Верховного штаба и припер к стенке вопросом — а что, собственно, происходит?
Ответ меня без малого убил. Действовать в качестве командира штурмовой роты под именем Владимира Сабурова или Иоганна Вайса никак невозможно, и я не придумал ничего лучшего, чем взять в качестве псевдонима свою реальную фамилию, Мараш. Но это там, в Москве, в XXI веке всем пофиг, Мараш я, Сабуров, Ганжа, Каценелинбойген или вообще Фуфлачев, а тут в Черногории кланы. И между кланами, точно как у басков, сицилийцев или чеченцев, кровная месть.
Вот Йовановичи с Марашами и резались уже почти сто лет, оттого Арсо и Альбина от меня и шарахнулись. Рассудком они все понимали, но если тебе с детства талдычат, что Мараши — враги и злобные твари, то это неизбежно проявляется в отношениях. И хорошо хоть не ножом под ребра, а просто отстранением. Монтекки с Капулетти, иху мать, шекспировские страсти.
 
Хотя Аля могла и убить, стоило мне лишь заикнуться о наличии исподнего у медицинского отделения. И вовсе я не собирался проверять лично, меня вполне устроило заверение Живки, что все получили и надели мужские кальсоны, ботинки шипованы, балаклавы и варежки имеются. Но Альбина все равно не удержалась и саркастически бросила:
— Ты же русский, ты же не должен боятся холода!
Ну, ответ на это известен давно и я не замедлил:
— Русский не тот, кто холода не боится, а кто тепло одет!
И отправился расписывать роте боевую задачу — именно нам предстояло взять мосты и потом прикрыть колонну бригады со стороны аэродрома в Райловаце, где торчал целый домобранский батальон охраны.
Перед самым маршем я даже смотр провел.
Выстроил роту и бегом-бегом, чтобы на морозе не держать — кто как застегнут, наличие НЗ в виде сланины, маскнакидки, сухпай, все ли в порядке с обувью, убраны ли затворы во внутренние карманы… Да, на марше только так, нафиг надо, чтобы смазка застыла.
— Кто затвор потеряет, тот новый будет добывать в бою! Ясно?
Строй весело согласился, а я поймал себя на том, что бессознательно копирую своего армейского старшину, Казимираса Гедиминовича Урбониса. Он бы, наверное, глядя на нас порадовался. Ну и нарядов навешал, без них же как без пряников. Потому как армейского единообразия у нас не наблюдалось. По большому счету, его даже в самой уставной армии в боевых условиях не наблюдается, а мы вообще партизаны. Что не дает нам индульгенции на расхлябанность и легкомыслие.
— Ну что, — я стряхнул льдинки с бровей, — к маршу готовы?
— Готовы! — загомонила рота.
— Молодцы, все девойки ваши!
В строю хохотнули, только из медицинского отделения раздался глумливый голос Альбины:
— А зачем нам девойки? Нам девойки не нужны, мы сами девойки.
— Ну, вам момци, — пробасил Бранко, вызвав общий ржач.
Это хорошо, что ребята смеются, мораль на высоте, мы сейчас горы свернем…
Коча махнул рукой и бригада двинулась из Кремеша вниз, к долине Босны, по нашим следам. Брать мост решили в Семизоваце — и от Сараева немного дальше, и охраняли его, по данным разведки всего человек двадцать домобранов и дюжина жандармов.
Но мы не учли, что в такую холодрыгу они предпочтут сидеть в теплой казарме, а не торчать на морозе и ветру над рекой — мост не охранялся вообще. И пока мы разоружали местный «гарнизон», разыскивали грузовики и занимали железнодорожную станцию, случилась вторая неучтенка.
Только мы расставили у моста патрули, как со стороны Сараево показался поезд. Бранко тут же скомандовал пулеметчикам занять позиции по сторонам дороги, но к мосту, наперерез железке, уже подходил первый батальон бригады…
— Марко, шаховницу сюда! — крикнул я названному братцу, указывая на хорватский флаг над павильоном.
Парень метнулся мухой и когда поезд остановился, на перроне стоял небольшой строй из десяти человек в черном под знаменем Независимого государства. Только два пассажира сошли в Семизоваце, поезд гуднул и под печальным взглядом местного железнодорожного служителя, которому в спину упирался автомат одного из бойцов, отправился дальше, в сторону Зеницы.
— Что за поезд? — тряхнул я управника станице.
— По расписанию, — флегматично пожал плечами путеец, — позвольте мне уйти, холодно очень?
Все это с изумлением наблюдал появившийся к развязке Коча, и мне оставалось только передать станцию и мост под охрану арьергарду бригады вместе с шаховницей.
— Зачем? — только и спросил Коча.
Вместо ответа я ткнул в расписание на стене:
— Через час будет еще один поезд. Встретить, будто мы хорваты. Сейчас ребята притащат кокарды и прочее, что мы у домобранов реквизировали, не отличить будет.
Коча кивнул и задал следующий вопрос:
— А с грузовиками что?