Переплёт

Я взял поднос и начал готовить чай для Середит. Взял не фарфоровые чашки, а керамические, те, из которых мы обычно пили. Решил не нести ей хлеб с маслом — приедет Толлер и привезет сычуг, тогда я смогу сделать творог. Достал из банки несколько ломтиков сушеных яблок и добавил в чашку ложку меда. Мне так хотелось скорее убраться подальше от де Хэвиленда, что я пролил чай, поднимая поднос. Он взглянул на меня, когда я прошел мимо. — Ты куда это направился?
— Отнести Середит завтрак.
— О, — его глаза блеснули, точно что-то позади меня привлекло его внимание. Когда он снова взглянул на меня, взгляд его был спокойным. Радужки у него были такого же бледно-коричневого цвета, как чай в его чашке. Усы растрепались с одного края; меня обуяло жгущее, яростное желание потянуться и дернуть за них, сорвав с лица.
— В этом нет необходимости, — промолвил он. — Боюсь, ночью она умерла.
VIII
Тишина в комнате Середит была абсолютной. Я словно оказался внутри картины. Всё, кроме окна, подернулось сумраком и тенями. За стеклом первый луч утренней зари нарисовал бледно-голубую полосу на горизонте. В углу окна, как парус, висела паутина. Подоконник усеивали крошки грязи и сухие травинки, хотя окно было закрыто на щеколду; но если их и принес ветер, то сейчас он стих, и ни внутри, ни снаружи не раздавалось ни звука.
Де Хэвиленд положил монеты на глаза Середит, чтобы случайно не открылись. Шестипенсовик и полгинеи, монеты разного размера: эффект возник пугающий, как будто покойница подмигивала. Но это было уже неважно, потому что вещь на кровати больше не была Середит. Я стоял у изножья и пытался представить усохшее лицо со впалыми щеками и невидящим взглядом живым, обращенным ко мне, пусть даже молча, но все равно наставляющим меня, однако старания мои были тщетны. Даже ее волосы стали неживыми и казались органической материей: плесенью или грибами. Я попытался отыскать в себе проблеск горя или потрясения НО мозг отказывался подчиняться. Лишь мелочи привлекали мое внимание: слабый металлический запах^ похожий на запах тающего снега; засохшее пятно на стакане у кровати и ветхое кружево под подбородком Середит. Что же теперь будет?
Я потянулся и коснулся одеяла. Оно было настолько холодным; что казалось влажным. У меня вдруг возник нелепый порыв принести еще одеял^ подложить дров в камин; казалось недопустимым и даже жестоким прохлаждаться без дела^ пока она лежит в ледяной тишине. Пусть хотя бы танцующие сполохи и шепот пламени составят ей компанию... Но не глупо ли нагревать комнату где лежит труп? Я представил лицо де Хэвиленда; когда тот увидит меня поднимающимся по лестнице с корзиной дров, отвернулся и перестал смотреть на нее. Не было смысла ничего говорить, поправлять воротник, наполовину завернувшийся внутрь, разглаживать ее рукав; она умерла, полностью и окончательно, и притворяться, что это не так, было бы нелепо и сентиментально.
Я закрыл дверь и спустился по лестнице. Мне казалось странным, что половицы и перила по-прежнему на месте, что они блестят и тускнеют, когда на них падает моя тень, что половицы скрипят так отчетливо. Будто они хотели напомнить мне, что я все еще здесь, я живой, в то время как Середит ускользнула и обратилась в прах.
— Сюда, — послышался из гостиной голос де Хэвиленда. Он никогда не называл меня по имени.
Больше всего на свете мне хотелось открыть входную дверь и уйти. Если бы я ушел сейчас и продолжал идти, к утру завтрашнего дня я бы добрался до дому. Я вошел бы
на двор нашей фермы, усталый, но счастливый. Альта замерла бы на пороге маслодельни, удивленно заморгала, с грохотом уронила бы ведро и бросилась обнимать меня. Отцу и маме я бы сказал, что мне стало лучше, и мы бы начали жить как прежде. Чем они заняты сегодня? На нижнем поле нужно вырыть сточную канаву, а в такую ясную холодную погоду самое время выдергивать репу. А может, мама именно сегодня решила установить коптильню во дворе; на миг мне почудилось, что я слышу густой аромат дровяного дыма с привкусом крови. Я словно пытался вспомнить, каково это — быть ребенком.
 
— Подойди сюда, сейчас же. Я знаю, что ты там. С болью в сердце я отвернулся от двери. Нет, я не мог вернуться домой. Даже если предположить, что родные обрадуются, увидев меня, мне там теперь не место. Я переплетчик, нравится мне это или нет. Что, если переплетная лихорадка навеки у меня в крови, как малярия? И для того, чтобы не допустить рецидивов, я должен заниматься переплетным делом? Отправься я сейчас домой, буду вечно бояться возвращения болезни.
Я прошел по коридору, остановился на пороге гостиной и удостоверился, что мой голос не дрожит:
— Да. Я здесь.
— Наконец-то. — Де Хэвиленд сидел на кушетке, а на столике перед ним стояли пустая чашка и тарелка. Он смотрел в очаг. Он сам развел огонь, но положил слишком много дров; я знал, что через минуту огонь потухнет. — Холод немилосердный. Похоже, дымоход засорился.
Тут как раз, словно по мановению волшебной палочки, пламя затрепыхалось и погасло. Я молчал.
Де Хэвиленд раздраженно щелкнул языком и гневно зыркнул на меня, словно я был виноват в том, что огонь не разгорелся.
— На письменном столе два письма. Отдай их Толлеру, когда тот приедет. Понятно?
Я подошел к столу и взял конверты. «Доктору Фергюсону Маунт-стрит, 4S, Каслфорд» — значилось на первом. Надпись на втором гласила: «Элайдже Оуксу, гробовщику. Хайстрит, 131, Каслфорд».
— Это все?
Он встал и подошел к окну. На болотах птица пролетела низко над водой, оставив за собой яркий след из брызг; зашелестели на ветру серебристые камыши. Но когда де Хэвиленд обернулся, лицо у него было таким мрачным, словно он смотрел на навозную кучу.
— Сядь.
— Я лучше постою.
Он указал на стул и улыбнулся. Я попытался выдержать его взгляд, но безуспешно.
— Вот и славно, — проговорил он, когда я сел. Затем замолк, поворошил кочергой тлеющие угли в камине и со вздохом продолжил, по-прежнему размешивая пепел: — Мне очень жаль, что Середит умерла.
Я не ответил. Глупо, но я прислушивался, не раздастся ли наверху какое-нибудь движение.
— Хотя она была уже старая. И ее смерть более чем естественна. Одно поколение уходит, другое приходит. Старый порядок уступает новому. И так далее, и тому подобное.
— Можно мне идти?
Oн посмотрел на меня. Возможно, мне показалось, но на лице его мелькнула тень удивления. А может, это была игра света, обманка, как танцующие тени на белом снегу.
— Нет, — ответил он. — Нам с тобой нужно многое обсудить. Пожалуйста, сиди спокойно. Ты ерзаешь. Это меня отвлекает.
Я закусил губу.
— Теперь я твой мастер. И, следовательно, несу за тебя ответственность. — Он произнес это, как будто зачитывал вслух какой-то документ. — Если верить Середит, ты перспективный ученик, — он сделал небольшую паузу, по всей видимости, выражая свой скептицизм. — Очевидно, что здесь ты остаться не можешь.
— Я не могу остаться здесь? — Произнеся эти слова, я понял, что это на самом деле невозможно. Мысль о том, что придется уехать из дома Середит, дохнула на меня холодом, точно ледяной ветер подул на рану.
— Об этом не может быть и речи. С кем ты останешься? Я не намерен находиться в этом доме дольше, чем того требует необходимость. Середит отличалась эксцентричностью. Похлеще луддитов^ сопротивлялась прогрессу. Боюсь, ты многое упустил в обучении нашему ремеслу и не до конца понимаешь его суть. Жить здесь, как обычный крестьянин... — Он указал кочергой сначала на меня, потом обвел комнату. — Середит упрямо продолжала все делать вручную, сама выполняла всю черновую работу, которая под силу любому мало-мальски рукастому человеку... Принимала всех клиентов, которые к ней обращались... И совсем не гордилась своим ремеслом...
 
^ Луддиты — участники первых стихийных выступлений против применения машин на производстве в конце XVIII — начале XIX вв.
— Она гордилась своим ремеслом.