Переплёт

Я отвернулся и поднял совок, полный золы. Мое лицо пылало.
Уходя и оставляя за собой шлейф из пепла, я услышал брошенные мне вслед слова:
— Моя постель пахнет плесенью. Поменяй простыни, будь добр? И на сей раз проветри их как следует.
Позднее в тот же день я поднялся забрать поднос у Середит и обнаружил, что она встала. Стояла у окна, завернувшись в одеяло; щеки ее раскраснелись. Когда я вошел, она улыбнулась, но взгляд ее был странно пустым.
— Вот ты где... Быстро обернулся. Как все прошло? — Что? — не понял я.
— Переплет, что же еще. Надеюсь, ты был осторожен, провожая ее домой. Когда говоришь им о том, что их переплели, иногда они слышат тебя, хотя... Первый год, когда ум приспосабливается, — опасное время, нужно быть осторожным. Твой отец так и не смог объяснить, почему... почему только одно воспоминание иногда всплывает. Но мне кажется, в глубине души они догадываются, что чего-то не хватает... Поэтому нужно быть осторожным. — Она беспокойно задвигала губами, словно пробовала языком место, где раньше был зуб. — Иногда я думаю, что слишком уж рано ты начал. Я разрешила тебе заниматься ремеслом, но ты был еще не готов.
Я поставил поднос как можно аккуратнее, но фарфоровые чашки подпрыгнули и задребезжали.
— Середит? Это я, Эмметт...
— Эмметт? — Она заморгала. — Эмметт. Ах да. Прости. На секунду мне почудилось...
— Могу я... — Мой голос задрожал. — Могу я вам что-то принести? Хотите еще чаю?
— Нет. — Она поежилась и поплотнее запахнулась в одеяло, а когда снова взглянула на меня, взгляд был ясным и незамутненным. — Прости меня, Эмметт. Вот доживешь до моих лет — тоже начнешь путаться.
— Да бросьте вы, не извиняйтесь, — ответил я с глупой учтивостью, будто она что-то пролила. — Мне идти?
— Нет. Присядь. — Я сел, но она долго молчала. Быстро, как корабли, проносились тени от облаков над болотами и дорогой.
Я откашлялся.
— Середит, за кого вы меня приняли? Несколько минут назад?
— Он считает, что я нарочно держу тебя в неведении. — По едким ноткам в ее голосе я понял, что она имела в виду де Хэвиленда. — Он думает, что я застряла в прошлом. Считает меня упрямой, отсталой старой занудой, потому что для меня наше ремесло священно. А он смеется над такими, как я. Для него главное — власть. Деньги. Он не уважает наше ремесло. Я знаю, что для многих людей мы все равно что колдуны, — проговорила она, словно отвечая на мой незаданный вопрос. — Говоря о нас, люди плюют через плечо или предпочитают вовсе о нас не упоминать. Люди вроде твоих родителей... Твой дедушка был крестоносцем, верно? Отцу твоему хотя бы хватило совести этого стыдиться. Но одно дело невежество. Совсем другое — то, как относится к переплету он... — Де Хэвиленд?
Середит фыркнула.
— Дурацкое имя! Нет, негоже это, когда в переплетных полны людей, которые не знают, что делают... Книги на продажу, подумать только! Мы делаем книги из любви к ремеслу.
Лишь у человека; любящего свое ремесло^ книги получаются красивыми. — Она отвернулась; и лицо ее стало каменным: прежде я никогда не видел его таким. — Любовь к своему ремеслу. Понимаешь^ о чем я?
Я не понимал. Но решил кивнуть.
— В самом начале рабочего процесса есть момент^ когда переплетчик и тот^ для кого создается книга^ становятся единым целым. Я всегда сижу и жду, когда этот момент придет. В комнате становится очень тихо. Клиент боится: они всегда боятся. И все зависит от тебя: ты просто слушаешь и ждешь. Потом происходит таинство. Твое сознание открывается и впускает в себя сознание другого человека; тот; другой^ отпускает воспоминания; и они перетекают в тебя. Этот момент мы называем поцелуем.
Я отвел взгляд. Я никогда никого не целовал^ кроме своих родных.
— Переплетчик словно становится человеком^ которого переплетает. Ненадолго ты примериваешь на себя его жизнь. Но разве это возможно, если продавать книги ради выгоды?
Вдруг у меня свело ногу. Я пошевелил стопами, чтобы унять боль, затем встал, прошелся до камина и вернулся к стулу. Середит следила за мной. Облачко закрыло солнце, смягчив контур ее лица и разгладив морщины.
 
— Не хочу, чтобы ты стал таким переплетчиком, как он, Эмметт.
— Я лучше горло себе перережу, чем стану таким. Она рассмеялась горьким и сухим дребезжащим смехом. — Не зарекайся. Но я все же надеюсь, что это правда. — Она снова укуталась в одеяло, и со стороны показалось, что у нее вырос горб.
о = • ■ "“ SO ir-0 — •
Мы долго молчали. Я поджал пальцы в ботинках: внезапно стало холодно.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Знаешь, а я бы выпила чаю, — неожиданно сказала она. — Мне немного лучше.
— Конечно. — Я подошел к двери и рывком открыл ее. Де Хэвиленд поспешно попятился; оказалось, он стоял под дверью.
— Мне нужно поговорить с Середит, — выпалил он. — Пусти.
Я отошел. По наклону его головы я догадался, что он подслушивал. И обрадовался: мне хотелось, чтобы он знал, какого я о нем мнения.
— Чего лыбишься? — добавил он. — Будь ты моим учеником, я бы давно тебя выпорол.
— Я не ваш ученик.
Он грубо оттолкнул меня.
— Не зарекайся.
Дверь захлопнулась у меня перед носом.
Ночью я спустился вниз, не зажигая свечу: луна светила очень ярко. Было что-то странное в этом свете: он казался осязаемым, как пыль, сквозь которую я пробирался с каждым шагом, словно раздвигая паутину. Но я шел на поиски чего-то, и этим были заняты все мои мысли.
Мне было холодно. Я шел по лестнице босиком. Бросил взгляд на свои ноги, окутанные мерцающим лунным светом, который шевелился при ходьбе, перекатываясь волнами. Я знал, что это сон, но это осознание не разбудило меня. Напротив, я ощутил легкость и обрел способность парить над землей. Я очутился в мастерской. Здесь все было покрыто тем же серебристым налетом. Задев верстак рубашкой, я оставил на нем темный след; ткань запачкалась мерцающей пылью. Что же я искал?
Передо мной была дверь, ведущая вниз, в хранилище. Но войдя В1гугрь — дверь я не открывал, она сама открылась от моего легкого прикосновения, — я оказался в другой комнате, той, где стояли стол и стулья. В комнате было светло. За столом спиной ко мне сидел юноша. Я узнал в нем Люциана Дарне.
Он повернулся, словно хотел взглянуть на меня, но все вокруг внезапно замедлилось, и не успел я увидеть его лицо, как начал падать вниз.
Я летел вниз в пустом пространстве, а потом проснулся. Сердце колотилось, руки и ноги гудели от напряжения. Когда тело наконец изволило повиноваться мне, я сел и вытер пот с лица. Еще один кошмар, вот только что кошмарного в нем было? Невзирая на страх, самое сильное чувство, которое я испытал в этом сне, было сродни отчаянию: еще миг, и я узнал бы, что ищу.
Мне казалось, что еще глубокая ночь, но я услышал, как часы пробили семь, и понял, что проспал. Пора было готовить чай для Середит. Соскользнув с кушетки, я направился в коридор, завернувшись в одеяло, как в плащ. Разжег огонь и долго стоял у плиты, подвинувшись как можно ближе, пока не согрелся. — Будь добр, сделай мне чаю.
Я обернулся. Де Хэвиленд сел на стул и потер лоб двумя пальцами, словно стирая пятно. На нем был светло-голубой халат, расшитый серебряной нитью, но под халатом он был полностью одет, а жилет и шейный платок, кажется, не менял со вчерашнего дня. Под глазами залегли лиловые тени.
O h сказал «будь добр» — и то хорошо. Я не ответил, но поставил чайник на огонь и отмерил ложку чая. Чайница была такой старой, что зелено-золотой орнамент местами усеивали крапинки ржавчины, а когда я открыл крышку, на пальцах остались хлопья краски.
 
Де Хэвиленд зевнул.
— Как часто приезжает почтовая повозка? Раз в неделю? — Да.
— Значит, приедет сегодня?
— Наверное. — Вода вскипела, и я наполнил чайник. Лицо обдало паром; щеки запылали.
— Вот и славно.
Он достал карманные часы и принялся заводить их. Колесико издавало неприятный металлический скрежет, от которого у меня свело зубы. Чай не успел завариться, но я все равно разлил его по чашкам; тонкостенная фарфоровая чашка де Хэвиленда наполнилась жидкостью чуть темнее мочи. Он нахмурился, но поднес чашку к губам и стал пить, не сказав ни слова. А допив, звонко цокнул чашкой о блюдце, поставив ее ровно посередине, на круглую выемку.