Подонок. Я тебе объявляю войну! (СИ)
А мама так обрадовалась, что охотно дала даже больше, чем он просил. И Игорь взял, не постеснялся.
Я потом вышла за ним в подъезд.
— У тебя совсем стыда не осталось? — зашипела ему в спину. — Мама хотела коронки себе сделать, копила долго… Ей новые туфли нужны, новое пальто… Видел, в чем она ходит? А ты ее обираешь!
Игорь вздрогнул, испуганно посмотрел за мою спину — нет ли там мамы. И этот трусоватый взгляд только подтвердил мои подозрения — нет никакой работы, всё он врёт. Позже я узнала от его друзей, что Игорь продул кому-то в карты и поехал отдавать должок. Но и тогда, еще ничего не зная, поняла, что братец опять влез во что-то сомнительное.
— Что ты несешь? Сказал — отдам, значит, отдам, — занервничал Игорь. — Мне для дела надо. Потом куплю ей и пальто, и туфли. И тебе, злючка, что-нибудь куплю. Может, хоть подобреешь.
— Для какого дела? — пропустив мимо ушей его пустые обещания, спросила главное. — Мне ты можешь не рассказывать про свою мифическую работу.
— Не суй свой нос, мелкая, куда не просят. Поняла? А то как бы не прищемили…
Игорь пошел на выход, а я бросила ему в спину:
— Сволочь ты. Дурак и сволочь!
Вернулась домой, а мама уже тесто вдохновенно замешивает. Решила порадовать Игоря, раз он такой молодец, и испечь свои фирменные булочки с вишней — брат их очень любил.
Я стала помогать. Смотрела на нее — а она радовалась, как маленькая: «Видишь, Женя, вот и Игореша за ум взялся». Я кивала: «Да, мама», а сама думала: «Сволочь, сволочь, сволочь».
Знала бы я тогда…
***Мы с ней как раз только поставили противень в духовку, когда в дверь сначала позвонили, а потом начали тарабанить.
Мама торопливо вымыла руки, сдернула с крючка полотенце и пошла открывать, вытирая их на ходу. Я тоже из любопытства высунулась в прихожую.
Это оказалась соседка с первого этажа, тётя Неля, мать Дениса Субботина, моего одноклассника.
Она, тяжело дыша, ввалилась в прихожую, и я сразу поняла: случилась беда. Лицо ее было перекошено до неузнаваемости. Она смотрела на маму безумными глазами и пыталась что-то сказать, но лишь сипела, подергивая нижней губой.
Мама воскликнула взволнованно:
— Неля, что случилось? Говори! Не молчи, Неля!
Соседка, глядя на маму, глухо завыла, но потом все же смогла выдавить из себя несколько слов:
— Беда, Валюша, беда… Я там шла… Игорь там… он разбился…
Мама издала жуткий, сдавленный крик и, оттолкнув соседку, выбежала из квартиры, как была, в тапках, халате и фартуке. Я — за ней, только взяла ключи и дверь захлопнула. И уже во дворе со стороны дороги услышала истошный мамин крик: «Неееет!».
5. Женя Гордеева
После похорон Игоря мама слегла. Сначала — с нервным срывом, потом её разбил инсульт, и половина лица онемела. Преподавать она уже больше не могла — сильно пострадала речь. Даже сейчас, спустя два с половиной года, мама говорит очень плохо, посторонние ее едва понимают. А тогда она могла только мычать.
После длительного больничного ей пришлось уйти на пенсию. Несколько месяцев она безвылазно сидела дома. Нам помогали — соседи, коллеги, друзья Игоря и даже родители ее выпускников.
Я и сама немного подрабатывала после уроков в доставке. Но мы все равно едва сводили концы с концами. Половина уходила на лекарства — ноотропы, антикоагулянты, статины, препараты от давления… Список был такой огромный, что я поначалу боялась забыть или напутать, когда какое давать.
А прошлой осенью к нам в гости пришли мамины бывшие ученики. Несколько человек из ее самого первого класса, в котором она вела сразу после института. Мама их так и звала всегда: «Мои первые ребята». Хотя этим ребятам было уже за тридцать.
Они пришли поздравить ее с Днем учителя. Принесли торт, цветы, конфеты. Я видела, что маме было неловко перед ними — они ведь помнили ее молодой, красивой и полной сил. А тут вдруг увидели перед собой рано постаревшую, измученную болезнью женщину. Особенно она стеснялась своей невнятной речи и поэтому все время молчала, лишь мне изредка подавала знаки, типа, предложи чай, принеси салфетки.
Им, конечно, тоже было не по себе. Я это видела. Слишком уж старательно они делали вид, что не замечают, как сильно она изменилась. Лишь один из них, холеный мужчина, полностью лысый, в явно дорогом костюме, не утруждал себя притворством. Ничего не говорил, но разглядывал нашу скромную обстановку с легкой брезгливостью, к чаю даже не притронулся и на маму взирал с выражением: «Боже, что с вами стало, Валентина Павловна…».
Это и был Марк Сергеевич Платонов.
Посидели они у нас совсем недолго, от силы полчаса, и быстренько сбежали. Однако через два дня этот самый Платонов снова к нам наведался.
Они разговаривали с мамой в большой комнате, за закрытой дверью, но я подслушивала. Точнее, он говорил, а мама лишь изредка подавала голос.
— Я, Валентина Павловна, работу вам хочу предложить. И не где-нибудь, а в нашей гимназии! — Последнюю фразу он так горделиво произнес, будто это Кремль, а не какая-то частная школа для богатеев. — Вы же знаете, ну, наверняка слышали, что к нам так просто не попасть. Да вообще почти невозможно попасть. Даже меня в свое время взяли нехотя. Притом что я блестяще закончил университет в Массачусетсе.
Вот хвастун, хмыкнула я про себя. Про Массачусетс он тоже произнес с большой гордостью и выждал небольшую паузу. Наверное, чтобы мама заценила. Потом продолжил:
— Ну и в Совете директоров гимназии был давний знакомый отца… помог немного… И то! Еле-еле взяли. Отбор строжайший. Потому что… ну, сами понимаете, кто у нас там учится… чьи дети… Поэтому к персоналу такие высокие требования. Без шуток, у нас работают лучшие из лучших. Преподаватели все сплошь с учеными степенями. Физкультуру ведут вчерашние чемпионы… ну там в разных видах… плавание, гимнастика, фехтование… Да даже в столовой знаете у нас кто? Бывший шеф-повар «Клермонта»! И сама столовая… не во всяком ресторане так…
— Спасибо, Марик, но я… я же не смогу, — медленно, с трудом проговорила мама. — Как я объяснять б-буду? Я так п-плохо г-говорю…
— А что там объяснять…? Ой, я не сказал сразу, и вы меня не так поняли. Я вас не преподавать приглашаю, конечно же. У нас появилась вакансия технического персонала. Ну, уборщицы, простыми словами.
— Уб… уборщицы?
— Я всё понимаю. Понимаю, что с вашим педагогическим талантом, с вашим опытом… это, скажем так… ну, не совсем ваше. Но, как я понял, преподавать вы уже не можете. Речь вот у вас… сами говорите… А пенсия наверняка гроши. И дочь ещё поднимать на ноги. Да и вообще, всё это предрассудки. Главное, вам ведь нужны деньги, так?
Я представляла, каково было в тот момент маме. Мне и самой не по себе сделалось.
— Валентина Павловна, давайте так, я вам просто скажу, сколько получает у нас технический персонал, а вы подумаете? Семьсот-восемьсот долларов в месяц в зависимости от нагрузки. Нагрузка у вас, конечно, будет минимальной, учитывая перенесенное заболевание. Но все равно, наверное, раза в два, а то и в три больше вашей пенсии. Ладно, пенсии… А в вашей школе сколько вам платили? А у нас и условия… нигде таких нет. И питание бесплатное, и полис ДМС. И транспорт у нас свой. Утром привозят, вечером увозят. И учеников мало, в каждом классе не больше десяти. Да и работа — ну что там? Совершенно простая. Это не как в обычной школе с ведрами и швабрами таскаться… У нас уборщицы с тележками, всё технологично, модно, удобно. Ой, простите, Валентина Павловна, мне уже ехать пора, опаздываю… Вот, оставлю вам наш буклет, посмотрите, полистайте, подумайте. А позже созвонимся, хорошо?
Я не слышала, что ответила мама, но Платонова ее ответ удовлетворил.
— Вот и ладненько. Тогда позвоню вам завтра-послезавтра. Между прочим, на эту вакансию очередь огромная, а я сразу о вас подумал…
Потом я, конечно, отговаривала маму. Ну какая ей работа? Пусть даже «совершенно простая», как сказал Платонов. Ей беречься надо, отдыхать.