Подонок. Я тебе объявляю войну! (СИ)

И я тотчас вспоминаю, чей это голос. Ну, конечно, это его бесячее «вот и ладненько» невозможно спутать… Марк Сергеевич Платонов. Мамин ученик. Бывший, конечно. Сейчас он и сам педагог. Точнее, заместитель директора этой самой гимназии.
В висках оглушительно грохочет пульс. А затем к ногам на белую плитку пола падает алая капля, еще одна и еще…
  
3. Женя Гордеева
 
Я подношу руку к лицу — точно, носом идет кровь. У меня так бывает, особенно когда сильно разволнуюсь — слабоваты капиллярные сосуды. Но сейчас… как же не вовремя!
Прижимая ладонь к носу, я спешу в уборную. Пару минут стою над краном, потом еще минут пять — у окна, запрокинув голову.
Возвращаюсь обратно и вижу, что из маминой палаты как раз выходит Марк Платонов. Меня он не замечает — прямо передо мной идет грузная женщина, заслоняя собой.
Затем ему, видимо, кто-то звонит. Он на миг приостанавливается, достает из кармана сотовый, принимает вызов и одновременно сворачивает к пожарному выходу.
Я прибавляю шаг. Хочу догнать его и спросить, что там случилось. Даже не спросить, а потребовать ответа: кто и что сделал с моей мамой?
Но когда выскакиваю на площадку пожарного выхода, он уже успевает спуститься на один пролет. Хочу его окликнуть, но замолкаю с открытым ртом, услышав, как он отвечает кому-то, с кем все еще говорит по телефону:
— … да, да, можете не волноваться. Я вот как раз иду от нее… Она ничего никому не скажет. Да она, похоже, и сама не уверена, кто это сделал, так что будьте спокойны… Но вы сами как-то тоже поговорите с ним, что ли. Одиннадцатый класс — это все-таки не малые дети, уже пора понимать, что можно, а чего нельзя. Для него же совсем никаких рамок не существует… Мы и так на многое закрываем глаза, но это уже могло быть подсудным делом… Да, конечно, наша гимназия вам многим обязана, мы это помним и очень вам признательны, просто вы меня тоже поймите. Это сейчас удалось замять, но в другой раз может и не… Да, я понял… Извините… Простите, пожалуйста… Я не должен был, конечно…
Платонов медленно спускается ниже. Я тихо крадусь вслед за ним, жадно ловя каждое слово. Очевидно, он как раз говорит с отцом подонка, который виноват в том, что случилось. Заверяет, что мама ничего никому не скажет. Лебезит перед ним. Фу, противно даже слушать…
— Да нет, она точно не передумает… Я, конечно, пообещал, что найдем виновного и обязательно накажем. Сказал, что отчислим… но, конечно, никто никого не отчислит, просто я же должен был что-то сказать… Да к тому времени, как она вернется, если ещё вернется, уже обо всём забудется… Ну и, главное, по согласованию с директором я обещал, что зачислим ее дочь к нам… Это и сыграло роль, да… Девочка будет учиться бесплатно, за счет гимназии…Кто ее дочь? Да просто обычная девочка, одиннадцатиклассница… Да, получается, будет учиться в этом же классе, но она ведь не в курсе, так что… Да, может, и не лучшая идея, но именно поэтому Гордеева согласилась всё забыть… Нет, она со своей стороны пообещала, что ее дочь ни о чем не узнает…
Голос его становится всё тише, я осторожно спускаюсь следом. Затем он просит охранника выпустить его, внизу хлопает дверь, и наступает тишина. Он ушел.
А я еще несколько минут стою на площадке в оцепенении, переваривая услышанное.
Вот же подонки! Сволочи! Уроды! Богатенькие зажравшиеся ублюдки! Бедная моя мамочка… Что они с тобой там делали? Поиздевались? Обидели? Унизили? А, главное, кто он?
И самое мерзкое, что этот подлец Платонов знает, кто это сделал. Всё он знает и покрывает этого урода. Хуже того — еще и извиняется перед его отцом.
Ну, ничего. Я сама всё выясню. Пока не знаю как, но выясню. Обязательно. Обещаю…
В груди печет нестерпимо. Мне хочется и кричать, и плакать, и пуститься вслед за этим мерзким Платоновым, потребовать от него ответа, хоть с кулаками и угрозами. Но я понимаю, что этим не добьюсь ничего. Поэтому минуту-другую просто стою на лестнице, вцепившись в перила.
Нет, надо постараться успокоиться. Хотя бы сделать вид. И успокоить маму. А потом… потом всё обдумать.
 
Я поднимаюсь в мамину палату. Здесь и правда хорошо не по-больничному. И кресло, и диван, и столик, и тумба с телевизором. Мягкий свет настенных бра добавляет домашнего уюта. Если бы не высокая медицинская кровать посередине палаты, то и не скажешь, что это больница.
Мама поворачивается на шум, видит меня и слабо улыбается. Руки ее, тонкие как веточки, лежат на груди поверх одеяла.
«Не плакать, не смей плакать!» — приказываю себе и через силу выдавливаю улыбку.
— Мамочка, как ты? Что произошло? — склоняюсь к ней и целую сухую, теплую щеку.
— Да… сама не знаю, Женечка. Плохо мне вдруг стало… ни с того ни с сего… давление, наверное, подскочило… — мама прикрывает глаза. — Пришла в себя уже в скорой… А что было до этого — ничего не помню. Врачи говорят, микроинсульт… Но ты не бойся, это не как в прошлый раз.
Мне горько оттого, что она мне не доверяет, что скрывает правду и идет на поводу у этих подлецов, но я это проглатываю. Притворяюсь, что верю. Улыбаюсь, ласково касаясь ее ладони. Шепчу, что всё будет хорошо. Сейчас не время ее мучить расспросами и упреками. Главное — чтобы она как можно скорее поправилась.
В палату заглядывает медсестра со стойкой капельницы и вежливо намекает, что мне пора уходить.
— Мне жаль, но уже поздно, — извиняющимся тоном говорит она. — Часы приема давно закончились, и вашей маме пора отдыхать.
— Да, конечно, уже ухожу, — поднимаюсь я.
— Жень, — ловит мою руку мама, — завтра после школы приходи. Сможешь? Разговор есть…
— Да, мам, конечно, приду.
  
4. Женя Гордеева
 
Кроме мамы на этом свете у меня никого нет.
И у нее, кроме меня, тоже никого не осталось с тех пор, как два с половиной года назад нелепо и бессмысленно погиб Игорь, мой старший брат. Разбился на мотоцикле.
Как сейчас помню тот день, до минуты. Может, еще и потому каждая деталь врезалась мне в память, что мы с ним перед этим крупно поссорились. «Сволочь ты» — последние слова, что он от меня услышал…
Было воскресенье. В распахнутое окно врывался теплый ветер, раздувая занавеску как парус и наполняя дом запахами черёмухи и детскими криками со двора.
Мы с мамой сидели на кухне. В четыре руки лепили булочки с вишневым джемом и выкладывали на противень.
Мама рассказывала очередную историю про свой любимый одиннадцатый «А». В то время она еще работала учителем математики в нашей районной школе. А я с интересом слушала.
Игорь тогда ровно месяц как вернулся из армии. И весь этот месяц он каждый день отмечал с друзьями свой дембель. Приходил только под утро. Точнее — приползал на автопилоте. Спал до полудня, вставал, обшаривал все возможные места в поисках мелочи. Или выпрашивал у мамы «подлечиться немножко». И уходил. До следующего утра.
Мама в нём души не чаяла и на всё закрывала глаза. И за попойки даже не ругала, только жалобно просила, чтобы он как-то притормозил уже и работу хоть какую-нибудь нашел.
Я тоже, конечно, Игоря любила. Однако страшно злилась на него за его загулы и безалаберность. Он же маму этим расстраивал.
Несколько раз, когда удавалось поймать его более-менее вменяемым, взывала к совести, на что Игорь беззаботно отвечал:
— Тихо-тихо. Разошлась тут! Это я тебя, мелкая, должен воспитывать, а не наоборот.
— Ты-то бы навоспитывал… — огрызалась я. — Я серьезно, Игорь. Хватит мучить маму!
Брат только отмахивался.
Сколько помню, Игорь вечно встревал в какие-то дурные истории. Он и в армию пошёл вместо института, потому что иначе мог сесть за драку. И друзья его такие же — оторви и брось. И даже хуже. Игорь хотя бы среднюю школу закончил неплохо.
А в тот день он, уходя, сообщил, что пошел устраиваться на работу. Снова выманил денег. И не мелочился, как обычно. Половину маминой зарплаты запросил. На медкомиссию, на новый костюм («не в спортивке же идти!»), что-то еще там придумал. Наплел, конечно, с три короба. Я-то не мама — я всегда сразу видела, когда он врет, но сдавать его не стала. Думала, потом ему предъявлю, не при маме.