Главред: назад в СССР 2 (СИ)

Людмила Григорьевна зашла с козырей. В конце концов, даже в Калинине мне намекнули, что поставить в вечерку нужно или Бульбаша, или Бродова. Вот только мой выбор тоже возник не на пустом месте… И раз слова не сработали, был у меня на этот случай другой аргумент.
— Давайте так, — я миролюбиво поднял руки, одновременно едва заметно покачав головой в сторону Громыхиной. Та явно хотела возразить Метелиной, но уловила мой знак и промолчала. А я продолжил. — Моя уверенность в Зое не была бы такой сильной без поддержки коллектива. Проголосуем?
Не самый красивый прием. Спорить, ругаться люди могли, а вот голосовать тут привыкли… скажем так, единогласно. Возможно, я чего-то и не понимаю, но после того как я объявил мнение из центра, после того как часть коллектива уже подержала Зою — шансы Метелиной были равны нулю. Эх… А ведь уже скоро я научу своих, что голосование — это не ритуальный танец, где результат уже известен. Проводить нововведения станет сложнее, и в то же время… Это не проблема, а просто причина лучше готовиться, лучше объяснять и убеждать. Серьезно, очень интересно, как мы будем работать с моими новыми, безумными для местных, идеями через год?
— Итак, голосуем простым поднятием рук, — сказал я, воспользовавшись замешательством интриганки. — Кто считает достойной кандидатуру Зои Шабановой?
Руки подняли не все, но уже можно выдохнуть. Согласных явное большинство.
— Кто против?
Тишина и пустота. Никто, кроме Людмилы Григорьевны, не выразил свой протест. И теперь — финальный штрих для закрепления.
— Воздержавшиеся?
Таких нашлось трое: Евлампия Тимофеевна Горина, еще одна тихая старушка и по совместительству подружка Метелиной, пожилой экономический обозреватель Шикин, а еще… Ну, конечно — Арсений Степанович Бродов. Вот хороший он дядька, но вредный все-таки. С другой стороны, это его мнение, и я должен его принимать.
— Подавляющим большинством голосов, — начал я, — кандидатура Зои Шабановой подтверждена коллегиально.
Метелина собралась было возразить, но обвела взглядом собравшихся и сдержалась. Кстати, насчет будущего… Может, начать работать с ним уже сейчас? Разгадать тайну старушки — как в ней соединяются столь бунтарский нрав и маленькие скромные заметки. Если получится, то будет у меня не враг, а союзник. Причем с опытом, которого лично у меня нет, а уж куда его применить я точно придумаю.
— Что ж, я так полагаю, вопрос закрыт, и мы можем вернуться к обсуждению новой газеты, — спокойно продолжил я, закрывая тему бунта. — Зоя Дмитриевна, обрисуйте коллегам концепцию. Уверен, нам еще есть что добавить.
Похоже, моя уверенность передалась девушке, и она заговорила, словно прорвавшись через какой-то внутренний барьер. А когда речь зашла о рубрикаторе, по лицам и других журналистов пробежало искреннее оживление. Похоже, если до этого вечерка была интересна им просто самим фактом, то теперь газета начинала становиться более осязаемой. Я бы даже сказал, более реальной… Но главное — я не мог поручиться за каждого, однако многие как будто бы воспряли возможностью писать более свободно. И это радует.
— Евгений Семенович, у меня вопрос, — обозреватель Шикин поднял руку, будто прилежный отличник. — Вот вы говорите, что газета станет площадкой для высказываний людей разных профессий. Согласен, что в своей специальности они сильны, вот только… Я могу принять, что врач, пишущий научные статьи, сумеет высказаться и в газете. Но как быть с милиционерами, охотниками, механиками — людьми, которые не привыкли работать с текстами? Не превратится ли газета в сборник сочинений, как я провел лето?
К такому опасению я был готов. В конце концов, этот дремучий стереотип, что рулит исключительно образование, сохранится и в будущем. Разумеется, журналистика — это профессия, и ее следует специально учить. Но в то же время сколько людей вечером за тарелкой картошки с котлетой живо и с душой рассказывают о работе, которой болеют? Да так, что их семейные или случайные гости слушают, затаив дыхание. А получить университетские корочки способен и бездарь…
 
— Хочу вам напомнить, Пантелеймон Ермолаевич, — улыбнулся я, — что советская власть еще в первые годы учредила должности рабкоров и селькоров. Кажется, это было еще в двадцать втором[1]… Читали ведь наверняка: «рабкор пишет — вся губерния слышит»? Считайте, что это новый уровень корреспондентской работы.
Шикин слегка прищурился, задумавшись, а потом кивнул. И тут внезапно зачесался язык у одного из моих заместителей — Бродова.
— Но ведь институт рабкоров и селькоров уже к тридцатым фактически изжил себя, — с ученым видом знатока принялся разглагольствовать Арсений Степанович. — Советская власть к тому времени уже воспитала профессиональные журналистские кадры. И потом… Да простят меня за некую вольность, — тут он покосился на парторга Громыхину, — но общий уровень этих народных корреспондентов был, мягко говоря, не очень высок. И они скорее строчили доносы, чем писали статьи. Вот, скажем, известный случай с бывшим помещиком Томсоном…
Бродова явно унесло не туда, и он, еще недавно горячо поддерживавший новый проект, вдруг ударился в критику. Что ж, будем действовать по классике: не можешь победить — возглавь!
— Я тоже слышал об этом, — я перехватил инициативу. — Тот приходил в пивную и требовал, чтобы ему наливали бесплатно. Просто по той причине, что он работник прессы. А когда Томсону отказали, он написал статью о нарушениях в пивной.
— Верно, Евгений Семенович, — довольно улыбнулся Бродов.
— Только вот наши авторы — это не бывшие помещики, жаждущие реванша, — продолжил я. — И статьи мы их будем проверять. Поверьте, у меня нет иллюзий, что будет легко. Но мы будем держать уровень, искать новые живые голоса… Я, Зоя Дмитриевна и вы с Виталием Николаевичем. Потом у нас еще Клара Викентьевна, не забывайте, не только парторг, но еще и главлит. И вообще, если вам удобнее, пользуйтесь другой терминологией… Не знаю, научкор, медкор в конце концов.
— Политкор, — осторожно добавила Соня Кантор. — Политический корреспондент.
— И до этого потом дойдем, — улыбнулся я. — А пока начнем готовить первый номер. Сейчас мы начнем закрывать полосы, и…
Я внимательно осмотрел собравшихся в моем кабинете, специально задержал взгляд сначала на Гориной, которая поспешила опустить глаза, потом на Метелиной. Та пару секунд посопротивлялась, но в итоге тоже не выдержала и отвела взгляд.
— Желание сдать материалы досрочно — приветствуется, — наконец, я закончил мысль.
— Я сделаю, — поднял руку, будто прилежный школьник, Аркадий Былинкин.
— И я, — пискнула Катя.
— Я тоже. И я! — все, кого назвала Зоя и кому раздала задания, вызвались поработать по-стахановски.
Я выразительно посмотрел на Метелину, которая тяжело вздохнула, но не осталась в стороне, потом поблагодарил всех и закончил планерку. Вот она — новая страница истории моего будущего холдинга.
[1] Рабкоровское движение действительно зародилось в 1922 году. Изначально народные корреспонденты рассматривались как общественники, следящие за жизнью предприятия и пишущие о нем. Им даже давали задания, о чем именно сообщать в газету. А в 1924-м Иосиф Сталин обозначил их цели как «обличение недочетов нашей советской общественности» и борьба с этими недочетами. По этой причине не обошлось без серьезных перегибов, когда некоторые рабкоры и селькоры принялись присылать в редакции недостоверные «обличения». А на селе народных корреспондентов и вовсе считали стукачами, временами доходило даже до убийств.
  
Эпилог
 
Зоя сидела передо мной с самым серьезным видом. Все разошлись по своим рабочим местам писать тексты, а новоиспеченного редактора я попросил остаться.
— Вы, наверное, догадываетесь, о чем мы будем говорить? — я внимательно посмотрел на девушку.
— У меня два варианта, — Зоя едва заметно улыбнулась, чтобы скрыть волнение. — Либо обсудить мою первую планерку, либо подготовиться к завтрашней командировке. А может, все сразу… С другой стороны, вы не оставили Леню.