Никто, кроме тебя

– Ты вообще понимаешь, в какую опасность влипла? – ох, кажется, кто-то разозлился. Ведь на «ты» мы переходим только в такой ситуации.
– Понимаю, – закатываю глаза в ответ и прохожу мимо, направляясь в сторону дома.
Ну спасибо, чертов Даниэль.
– Андреа! – кричит в спину Вико, но я упрямо иду вперёд.
– Его тоже заведите в дом, – слышу позади.
И, кажется, уже понимаю, о ком шла речь.
Быстро забегаю домой и бегу дальше к лестнице. Вот запрусь в комнате, будет спокойней. Но не тут-то было. Только вступаю на первую ступень, как слышу злобный возглас Марко.
– Андреа!
Господи, сколько же я слышу это злобное «Андреа!» за день.
Замираю на пороге и устало закатив глаза, оборачиваюсь в сторону отца.
– Ты окончательно решила заставить самому тебя убить?
Срываюсь на смех. Тем самым удивляя его. Он недоумевает. Наверняка, думает, я сошла с ума.
– Ого, – раскидываю руки в стороны, заливаясь смехом ещё громче, – Ты сделаешь мне этим лишь одолжение.
Его глаза заливаются яростью. Но я решаюсь продолжить свой путь.
Слышали о том, что не стоит оборачиваться к хищнику спиной?
Я кажется нет, потому что, обернувшись, тут же ощущаю, как Марко сжимает мои волосы на затылке и тянет вниз. Мгновенно оказываюсь на полу.
По пояснице тянется боль от резкого удара об мрамор. С уст срывается рык. Ни всхлип, ни крик и ни жалостный писк. А настоящий отчаянный и злой рык.
Рука Марко мертвой хваткой впивается в мой подбородок, а другой он держит меня за волосы. Цепляюсь в его руки длинными ногтями, отчего он шипит, дергая меня ещё хуже. Кажется, я даже ломаю один ноготь.
– Не трогай меня! – кричу разъярено, – Отпусти же.
Марко наклоняется ближе, опаляя рыхлым дыханием. Хочется плюнуть ему в лицо. Но во рту так пересохло, что даже слюны там не найдётся.
– Ты – жалкая сучка! Как смеешь убегать? Как смеешь ослушиваться?! – он отпускает мой подбородок, только чтобы в следующую секунду влепить звонкую пощёчину, – Вся в мать, – еще одна. – Такая же дура! – еще одна.
– Кем ты себя возомнила? – когда его рука ещё сильнее замахивается на моё лицо, просто закрываю глаза и представляю закатное небо.
Оно такое красивое в это время. На нем смешиваются разные оттенки розового и желтого. Солнце все дальше и дальше исчезает за горизонтом. Потом ночь и пустота. Кромешная. Холодная. Поглощающая.
Как взгляд тех самых черных глаз. И почему они так сильно мне запомнились?
Я теряю сознание. Легче так, чем ощущать всю боль от избиения.
– Эй, – тихий голос заставляет сквозь боль разлепить веки.
Вздрагиваю, когда плеча касается рука Вивьен. Оглядываясь, понимаю, что до сих пор лежу на полу в прихожей
– Я помогу тебе подняться, – девушка пытается помочь, но напрочь забывая о солидарности, отдергиваю её руку.
– Не нужно, – бросаю сухо и без чувств.
Немного приподнимаюсь, шипя от боли, ощущая железный вкус крови во рту. Смотрю в её голубые глаза и вижу слезы, что ещё больше выводит из себя. Повернувшись в сторону лестницы, кидаю напоследок:
– Эти слезы ничем не помогут. Не реви, он ненавидит их, – и это последнее, что срывается с моих уст, прежде чем скрываюсь в коридоре второго этажа.
В темноте нахожу свою комнату и запираюсь. Скатываюсь на пол и прикусываю губу от боли, возникшей в спине. Снова жалобно ругаюсь оттого, что прикусила разбитую губу.
В глазах застывают слезы. Но я не должна плакать! Не должна себе этого позволять.
Слезы льют только слабые! А я – воин.
Это заставляет заново встать и войти в душ.
Снимаю толстовку и при тусклом свете тёмной луны из маленького окошка, достаю лезвие, стоящее под тюбиком бальзама.
Все тело напрягается, когда металл направляется к правому плечу. Зубы сжимаются с такой силой, что скрипят. В ту же секунду лезвие проходит по коже. Боль пронизывает всю конечность. Поднимаю голову и устало вздыхаю, ощущая лишь физическую боль. Больше не хочется плакать. И все, что таится внутри, уже не так сильно душит. Та боль, что я нанесла себе, перекрывает всю остальную.
  
Боль – мой главный наркотик. Она затупляет чувства. Даёт забыться и приятное послевкусие. Я могу хотя бы часа три находиться в экстазе. А остальное…остальное меня не волнует.
Позже набираю полную ванну ледяной воды.
Рана перестает кровоточить, а вот с губы все еще течет кровь. Приходится зафиксировать пластырем.
Моя аптечка была на все случаи жизни. Я как облупленная знала все как пять пальцев. Уже с тринадцати могла оказывать первую помощь. Перевязывать раны и обрабатывать их. Знала, как можно остановить кровотечение. Или как остановить боль, кроме своего метода. А ещё прекрасно знала, как понять, не сломана ли у тебя рука. Или это вывих? А может растяжение?
Когда тело окутывает холодная вода, мною одолевает ощущение вонзивших в тело тысячу игл. Ныряю, чувствуя, как щемят раны и новые кровоподтёки на теле. После резко выхожу, делая судорожный глоток воздуха и убирая пряди темных каштановых волос в стороны.
После этого, наспех закутавшись в халат, прыгаю в постель, чтобы заснуть. Только для того, чтобы проснуться в холодном поту и с застывшим криком в горле.
И так каждый божий день.
Но сегодня мне снились те самые псы Конселло и…Даниэль. Однако в этот раз он не довез меня до дома. Он убил меня.
☆☆☆
Если вы думаете: что может быть хуже моего отца? Прямое доказательство этому его мама, и как полагается моя бабушка.
С самого утра, я уже возненавидела этот день.
Она приехала. Бог знает зачем. Это остаётся тайной.
Когда вхожу в столовую, чтобы откопать себе еды и уйти в спальню, как делаю это добрых два дня, бабушка смотрит с высока, сидя около стола и попивая кофе. Взгляд ее карих глаз оглядывает с презрением.
Ну, если смотреть на меня, то, выгляжу я ужасно. Разбитая губа и засохшая на ней кровь. Она болит, и только тронь, начинает кровоточить. Растрёпанные волосы, которые даже не удосуживалась расчесать после душа. Бордового оттенка синяк на скулах и потухшие зелёные глаза.
Смотря на меня, она ни капельки не проявляет сожаления. И так было всегда. Только могла винить меня. Побил? Сама виновата!
– Что за вид, Андреа? – ужасается бабушка Кора, – Ты бы причесалась, – её нос сморщивается от отвращения, – И пижама на тебе, она что, из детского мира?
Закатываю глаза, оглядывая себя. Ну вообще-то нормальная пижама. С авокадо, розовая, атласная. Разве не классно? Да и вообще, она думает мне было дело, что надевать?
Все эти дни то и дело, что лежала.
– Думаешь, если причешусь и нормально оденусь, это скроет мои побои? – бросаю резко.
Бабушка с грохотом ставит чашку с кофе и устало выдыхает.
– Ты его вывела.
– Началось, – держусь за голову, чтобы не свихнутся.
Достаю апельсиновый сок и быстро пью с самой глотки. И я прекрасно знаю, что скажет…
– Господи, что это такое, Андреа?! – слышу стук её каблуков, а после у меня отбирают стеклянную бутылку.
– Я пить хотела, – вытираю рот тыльной стороной руки и злорадно улыбаюсь.
Бабушка ставит руки по бокам, и начинает свою любимую тираду. Подготовьте тазики, вам захочется блевать от этого. Лично у меня всегда такое ощущение.
– Тебе двадцать лет! Ты девушка в рассвете сил и красоты. Тебе бы следить за собой. Отец не даёт денег? – она оттягивает ткань моей пижамы. Ей явно не нравится, – Купила бы что-нибудь подобающие нашей семье. Ни манер, ни стеснения! Когда уже поймёшь, что девушки в твоём возрасте себя так не ведут?! – она даже не делает передышку, – Тебя бы замуж отдать. Тогда и поумнеешь! Родишь ребёночка и встанут мозги на места. Я в твоём возрасте уже родила второго! Эх, – разочаровано выдыхает женщина, – Не учила же твоя мать тебя ничему. Дурой была, что взяла ее в жены сыну своему.
Ногти автоматически впиваются в ладонь, а губы превращаются в тонкую линию от злости.
– Не смей так говорить! – терпение лопается мгновенно, – Пусть твой жалкий язык не касается моей матери.