Ребенок от лучшего друга (СИ)

Мы с Максом слишком долго вместе, чтобы вот так портить дружбу постелью.
Его томных вздохов? Еще больший бред. Макс слишком…
Прикладываю палец к подбородку, пытаясь подобрать правильное определение.
Слишком твердолоб? Непрошибаем? Равнодушен? Все вместе, скорее.
Сколько баб за ним таскается, а он их отшивает как нефиг делать. И ведь поток не иссякает. Сейчас, правда, с какой-то общается. Для него уже долго.
Мымры эти его постоянно в меня своими злыми взглядами стреляют, стоит нам вместе оказаться.
Что в старших классах, что в универе. И ведь девчонки удивлялись, что во мне нашел студент выпускного курса. Тогда они еще понятия не имели, что мы с Максом познакомились намного раньше универа.
Намного раньше. Когда к нам переехали новые соседи. Мне было…боже, кажется, восемь?
Меня задирал какой-то пацан, а Макс как рыцарь спас.
Снова ухожу под воду. В груди болезненно сжимается при мысли, что после сегодняшнего пробуждения мы все это потеряли.
Сквозь толщу воды слышу стук в дверь.
— Лель, готово все, выходи давай.
Натягиваю свою широченную футболку с логотипом любимой группы и плетусь на кухню.
Сзади меня сжимают, а у меня глаза из орбит лезут.
— Попалась, малявка.
Открываю рот, чтобы послать его матерно, но вовремя захлопываю, вспоминаю, что мы не одни, и выдаю в сторону коридора:
— Мама, ты в курсе, что предательство — это тяжкое преступление?
— Да ладно тебе, Лель, — Макс зарывается в мою влажную шевелюру. — Ну ты че как маленькая?
— Отвали, бабник чертов, — шиплю я и предпринимаю попытку вырваться.
Ну куда там, когда тебя сжимает такой боров, который может тебя раздавить словно букашку.
— Да что ты так всполошилась, как будто первый раз просыпаешься с голым парнем? — шипит он мне на ухо.
Дергаю локтем и по громкому оханью, а потом и свободе понимаю, что попала куда надо.
Отскакиваю от корчащегося в муках идиота. Хватаю с плиты сковороду и выставляю руку вперед, словно оружие.
Брови Макса взлетают вверх. Он переводит взгляд с меня на сковороду и обратно.
— Оружие на плиту, вы окружены, — ржет еще.
— Придурок, — рычу я и замахиваюсь.
Макс вскидывает руки вверх.
— Да что не так-то, Лель? Ну что ты так взъелась?
— Знаешь, даже если мы допустим, что это и было не в первый раз, это не дает тебе повод вести себя как придурок, — шиплю я в ответ.
— Даже если… — в этот момент в голове этого недоумка явно происходит бурная мозговая деятельность. — Лель, ну прости, — скулит гад и складывает ручки в просительном жесте.
И глазки так виновато таращит.
— Если бы я сразу понял, что я первый, кто удостоен лицезреть тебя утром в своей кровати, я бы отметил это дело с надлежащей помпой.
Ухмыляется. Пытается все в шутку перевести, но оценив мой вид, он заметно бледнеет.
— На счет «три» ты выметаешься отсюда и больше не появляешься на пороге моей квартиры.
— Иначе что?
Все еще храбрится. Вон даже грудь вперед выпятил, хоть на лице и застыла вина.
— Иначе эта сковорода полетит в твою смазливую рожу! — верещу я на всю квартиру. — Раз…
— Ладно, ладно, я понял, Лель. Ты чего разошлась-то? — заикается Макс и отступает назад.
— Два, — продолжаю отсчет и поднимаю сковороду выше.
Сдуваю с лица выбившуюся прядь и пытаюсь пришибить этого гада взглядом.
— Ухожу.
И Макса как ветром сдувает.
Наконец наступает блаженная тишина, и я выдыхаю.
— Доча, — из-за угла доносится робкий мамин голос.
— Мам, вот от тебя вообще не ожидала! — гаркаю я и хлопаю дверью в кухню.
Ну уж поесть-то спокойно можно?
Сажусь за стол на свое любимое место возле окна и выглядываю во двор. Пух этот чертов начался. Но детям все ни по чем. Резвятся, поджигают накопившиеся кучки этого тополиного добра.
Хмыкаю.
Мы с Максом вечно досаждали бабулькам на скамейках. Прям перед носами их факелы поджигали. Они тогда ругались страшно, грозились родителям настучать. А мы смеялись и дальше неслись со спичками наперевес.
У Макса отец вообще строгий, и, если бы ему донесли, Макс бы огреб по самое не балуйся. Но наши очаровательные мордахи, видимо, все же играли нужную роль, и каждый раз нам сходили шалости с рук.
 
И снова перед глазами картинка нашего сегодняшнего пробуждения.
Роняю голову на сложенные ладони и выдыхаю.
Ну нет! Потерять нашу дружбу сильнее меня.
— Ален, — в кухню рискует зайти папа, прикрываясь разносом, — я это, че хотел… Ты остыла?
Выглядывает из-за импровизированного щита.
Ну да, когда я злюсь, может достаться каждому. У меня срывает тормоза, и я могу нарычать на любого.
— Все нормально, пап, — накалываю на вилку пельмешек и отправляю в рот.
Закрываю глаза, когда вкусовые рецепторы встречаются с поразительным вкусом маминого коронного блюда.
Блин, вот ни у кого нет таких пельменей, как у мамули.
— Ты не забыла, что мы сегодня на дачу уезжаем на лето? — папа садится напротив.
Дача — это, конечно, сказано слишком скромно. Скорее, загородный коттеджик. Двухэтажный, в двести квадратов.
Ну и грядки, куда ж без них-то? Эта мамина территория, и папа делал их исключительно для Томочки, то есть мамы.
— Уже?
Запускаю пальцы в волосы. Совсем с этим Максом из головы все вылетело. Но тем лучше. Родители не увидят моей ломки по этому павлину.
А она будет.
Мы когда прекращаем общаться, меня без него словно наизнанку выворачивает.
А тут вообще такое…
Вздрагиваю. Так, прочь из моей головы!
— Дочь, — папа косится с подозрением в мою сторону, — у вас все нормально?
— А что может быть ненормально?
— Ну че-то вы с Максом поцапались, я слышал.
Закидываю еще одну пельмешку и стону от удовольствия.
— Это потому что кто-то ведет себя как болван, — выдаю с бесстрастным видом и взмахиваю вилкой перед носом.
Папа в этот момент тянется рукой к моей тарелке, чтобы спереть лакомство, но, услышав мою пламенную речь, начинает ржать, чуть ли не похрюкивая.
— Ну, у мужиков это бывает, да.
Теперь уже я подхихикиваю.
— Веселимся? — на кухню заходит уже одетая мама.
Видимо, думает, что буря в моем лице миновала. Но тут она прям промахивается.
— Вообще-то, предателей так просто не прощают, — прищуриваюсь и слежу за тем, как мама прячется за широкой спиной отца.
— А че эт ты за меня прячешься? Выдала дочь врагу — теперь отвечай.
Я пытаюсь сохранить грозную мину, хоть и хочется растянуть губы в улыбке.
Позволяю себе полюбоваться родителями, пока мама испепеляет затылок отца. Они у меня совсем молодые. Мама — миниатюрная блондинка, и отец — огроменный шкаф.
Но мама за ним как за стеной. Незыблемой и непоколебимой. Они со школы вместе и через многое прошли. Не сломались. Выстояли.
— Я чувствую прям твой взгляд на себе, — бубнит папа и все же ворует у меня пельмень.
— Эй! — делаю угрожающий замах вилкой.
Папа поднимает руки вверх. Прям как Макс совсем недавно.
— Ладно, Том, поехали уже на твои грядки.
— Лель, может, нам отложить?
Мама переводит вопросительный взгляд на меня.
— Ой, мам, ну что я, не справлюсь?
— Вот именно, — поддакивает отец. — А поехали с нами?
Закатываю глаза. Опять по новой.
— Пап, у меня практика. Это у вас отпуск, а мне сюда мотаться. В пять часов вставать. Ну нет уж.
— Вот говорил я тебе: на права учись.
И это мы уже проходили.
— Пап, я отучилась. Но ты сам видел, как я вожу. Что тебе сделали незнакомые люди, что ты готов их поставить под такой удар?
Подхожу к раковине и ополаскиваю тарелку. Внутри разливается приятная сытость, а глаза против воли начинают слипаться.
— Ну да, и правда. Ладно, если что, звони. И на звонки отвечай, а то знаю я вас, молодых…
Папа многозначительно заламывает бровь и выходит из кухни.
— Дочь, ну прости, я не думала, что вы так прям повздорили с Максимом, — и глазки такие невинные.