Бойня титанов

— Что тебе надо, Кассон? — спросил Харртек.
Он не смотрел в сторону двери, но, кроме слуги, ее никто не мог открыть. Код замка знал только Кассон.
— Добрый вечер, принцепс-майорис.
Незнакомый, надменный и надтреснутый от старости голос.
— Ты не Кассон.
Харртек повернулся, не вставая со стула. Движение вызвало новую волну тошноты. Рот наполнился горькой слюной. Желудок сжался, и Харртек сглотнул, чтобы подавить тошноту. Он напился сильнее, чем предполагал.
В комнату вошел адепт Нового Механикума. Высокий и неестественно тонкий. По форме нижней части тела можно было догадаться о движущем механизме, заменившем ему ноги. Подол черного одеяния, покрывающего его с головы до ног, струился вокруг фигуры и жил собственной жизнью.
Посетитель поднял тонкую серебряную руку.
— А, проблемы праздности. Легио Солария отступил, и сражаться больше не с кем.
— Я отдыхаю, — заявил Харртек.
— Ты напиваешься, принцепс-майорис.
— Это лучше, чем боевые стимуляторы. Мне хватает одной дурной привычки.
Харртек машинально поднял стакан к губам, но пить не стал. Он решил, что на сегодня хватит, и поставил бутылку с амасеком на боковой столик.
— Мы скоро снова идем в бой. Иридий будет наш.
— Ты сам знаешь, что это неправда. Наш флот слишком слаб, чтобы уничтожить их корабли, так что нам не удастся воспользоваться численным перевесом. Ситуация осталась прежней: мы опять в тупике. И я хотел бы это изменить.
— Мы все бы не отказались, — вызывающе бросил Харртек.
— Может, мне прийти в другой раз? Хотя твой слуга сказал, что это лучшее время, чтобы тебя навестить.
— Проклятый Кассон. Он не имеет права судить, кому и когда меня навещать.
Харртек развернул стул и посмотрел на техножреца. Свет из коридора вызывал жжение в глазах, и жрец на его фоне виднелся изменчивым силуэтом. На лице Терента настолько явно отражался дискомфорт, что техножрец сделал шаг в сторону. Жужжание его миниатюрного гравимотора только подхлестнуло головную боль.
Без заслоняющей свет фигуры жреца яркость обрушилась на глаза Харртека в полную силу. Он прикрылся рукой. Техножрец передвинулся в угол комнаты и теперь парил над полом, словно призрак из кошмарного сна. Харртек даже засомневался, действительно ли он бодрствует.
— Чего ты от меня хочешь?
— Я пришел с предложением.
Харртек фыркнул.
— Должно быть, не самое лучшее предложение, раз ты прокрался сюда в середине ночной стражи.
— Ночь и день для меня не имеют значения, — сказал техножрец. — Темнота и свет — лишь одни из многих условных ограничивающих понятий на борту этой станции. Здесь нет ночи и дня, только наши собственные представления о них. То же самое можно сказать о победе и поражении. Это выбор. Ты стремишься к победе. У меня имеется новый способ ее достичь. Выбирай триумф.
— Что за глупости ты говоришь? — возмутился Харртек. — Каждый принцепс стремится к победе!
— Но не так сильно, как ты, — возразил жрец. — Ты одержимый. У тебя есть причина.
— Причина есть у каждого из нас.
— Но не столь личная, как у тебя.
— О чем ты? Неужели ты думаешь, что нас беспокоят чужие суждения по поводу отступления? Восемнадцатая манипула Весселека только так и могла уцелеть. Он насмешками старается прикрыть свой стыд.
— Я не об этом. Объективно говоря, ты поступил правильно.
— Так о чем, объективно говоря, ты толкуешь? — сердито спросил Харртек.
— Твой отпрыск.
Харртек отвернулся от света. Мигрень усилилась. Он отказался от попыток воздержания, схватил стакан и осушил его одним глотком. Немного помогло.
— Эти потаскухи из Легио Солария, — выдохнул он. — Одна из них родила от меня ребенка. И отдала его проклятым жрецам, словно нарочно надо мной насмехаясь. Уверен, родись он в нашем Легио, из него вышел бы отличный воин. А что получилось в итоге? Сервитор? В лучшем случае бормочущий мешок болтов и шестеренок, гадающий о недугах машин по разводам на машинном масле.
Харртек бросил взгляд на скрытую балахоном фигуру в углу.
— Не обижайся, — лицемерно извинился он.
 
— Ты знаешь, почему мы носим черные одежды? — спросил жрец.
— Честно говоря, мне это безразлично, — ответил Харртек. — Убирайся вон.
— Мы носим черное, чтобы забыть Марс, — сказал жрец, не двигаясь с места. — Твоя оценка вполне верна. Старый Механикум погряз в бессмысленных ритуалах. Они трусы. Больше всего они боятся открыть истину. Черный цвет — цвет бездны. Бесконечности. Невежества, которое мы стремимся изгнать светом знаний.
— Раз уж вы такие просвещенные, почему бы не надеть белый? — с сарказмом осведомился Харртек.
— Мы наденем белые одежды, когда завершим свою миссию, когда познаем все и ни одна крупица знаний не останется без внимания Нового Механикума. Ты вправе презрительно отзываться о так называемых Адептус Механикус, моих бывших коллегах, окончательно распростившихся с независимостью. Император никогда бы не допустил, чтобы мы в полной мере познали Бога-Машину. Теперь мы свободны. Устранены последние сомнения. Но до тех пор, пока мы не постигнем всего, мы будем носить черное как напоминание о тьме, завладевшей мыслями людей. Нашими стараниями из невежества взрастет блаженство знания. И я пришел предложить тебе принять участие в моих исканиях. Я знаю, знаю, это превосходная возможность, — добавил он, выставив вперед серебряные руки, словно демонстрируя свою скромность.
Харртек расхохотался.
— Прекрасная подача, дружище, — Он взял бутылку. Горлышко зазвенело о край наполняемого стакана, — Но я не куплюсь. Уличные торговцы и то убедительнее. Если бы на меня это действовало, моя комната сейчас была бы полна безделушек и шелковых шарфов с сотни миров. — Он многозначительно обвел взглядом стены. — Как ты видишь, со мной такого не проходит. А теперь выметайся отсюда, от твоего проклятого грави-диска голова болит еще сильнее.
Аугментика магоса тревожно зашумела. Движения его балахона прекратились, ноги приблизились к полу, но все еще не коснулись поверхности. Жрец и не подумал покинуть комнату.
— У тебя проблемы со слуховыми сенсорами? — насмешливо спросил Харртек. — Вон!
— Могу тебя заверить, мой слух намного тоньше твоего. Позволь мне рассказать тебе одну историю.
— Великолепно, — рявкнул Харртек. Он топнул ногами и поднялся, слегка покачиваясь. Стараясь выглядеть более трезвым, чем на самом деле, двинулся к жрецу. — Если не желаешь вылетать, я вышвырну тебя вон, и не вздумай обвинять меня в богохульстве. Я верный последователь триединого бога, но сейчас я скорее пьян, чем благочестив.
Харртек потянулся к жрецу. До его шеи осталось не больше десяти сантиметров, как вдруг все тело словно одеревенело. Импланты раскалились, мгновенная боль пронзила нервную систему, и мускулы свело судорогой. Сомкнувшиеся зубы громко щелкнули.
— Я собираюсь кое-что рассказать, — сказал жрец, — и тебе придется выслушать меня. А потом ты настолько заинтересуешься, что выслушаешь мое предложение и, обещаю, примешь его. Поскольку сейчас ты, кажется, временно не можешь говорить, я делаю вывод о твоем согласии по умолчанию.
Харртек сдавленно захрипел, что вовсе не означало согласия, но жрец проигнорировал его протест.
— Среди моих коллег еще много таких, кто до сих пор хранит верность данным Императору клятвам. Они заблуждаются. Император вовсе не Омниссия, не Бог-Машина во плоти, а обманщик самого низкого сорта, чьи действия направлены против всего, за что мы боролись с тех пор, как эпоха Технологий завершилась огнем и смертью. Мы приверженцы знаний, а Император имел наглость вторгнуться в наш мир, лишить нас всего, кроме имени, и издать закон, определяющий, что запрещено, а что позволено. Багряный пакт заковал нас в цепи. Теперь Новый Механикум свободен от них, и мы узнали немало секретов. Он не позволил бы нам этого.
 
Я думаю, теперь пора представиться, не так ли? Меня зовут Ардим Протос. Я счастлив считать себя первым апостолом Соты-Нул, эмиссара Нового Механикума при магистре войны и представительнице генерал-фабрикатора Кельбор-Хала. Я польщен оказанной мне честью, поскольку она сочла возможным сделать меня членом ее синода.