Борис Слуцкий: воспоминания современников

Что меня привлекает в стихах Слуцкого? Органичность, жизненность, связь с мыслями и чувствами народа. Он знает словарь, интонации своих современников. Он умеет осознать то, что другие только смутно предчувствуют. Он сложен и в то же время прост, непосредствен. Именно поэтому я принял его военные стихи за творчество неизвестного солдата. Он не боится ни прозаизмов, ни грубости, ни чередования пафоса и иронии, ни резких перебоев ритма — порой язык запинается. Вот отрывок из «Кельнской ямы», о которой я упомянул:
 
 
Товарищ боец, остановись над нами.
 
Над нами, над нами, над белыми костями.
 
Нас было семьдесят тысяч пленных.
 
Мы пали за Родину в Кельнской яме.
 
Когда в подлецы вербовать нас хотели,
 
Когда нам о хлебе кричали с оврага,
 
Когда патефоны о женщинах пели,
 
Партийцы шептали: «Ни шагу, ни шагу».
 
Читайте надпись над нашей могилой!
 
Да будем достойны посмертной славы!
 
А если кто больше терпеть не в силах, —
 
Партком разрешает самоубийство слабым.
 
О вы, кто наши души живые
 
Хотели купить за похлебку с кашей,
 
Смотрите, как, мясо с ладоней выев,
 
Кончают жизнь товарищи наши.
 
Землю роем
 
   когтями-ногтями,
 
Зверем воем
 
   в Кельнской яме,
 
Но все остается — как было, как было —
 
Каша с вами, а души с нами.
 
 
Неуклюжесть приведенных строк, которая потребовала большого мастерства, позволила поэтично передать то страшное, что было бы оскорбительным, кощунственным, изложенное в гладком стихе аккуратно литературными словами.
До войны Слуцкий вместе с покойным Кульчицким, на которого мы все возлагали большие надежды, с Лукониным и Наровчатовым учился в Московском литературном институте. Но поэтом его сделала война: война была его школой, и о чем бы он ни писал — будь то стихи о бане, о поэзии Мартынова, о доме отдыха или о московском вокзале, — в каждом его слове память о военных годах. Все знают, что с войны многие возвращаются инвалидами, контуженными, неполноценными, но именно на войне люди духовно вырастают, внешняя грубость обычно прикрывает обостренную чувствительность: сердце не может стать бронированным. Слуцкий пишет:
 
 
Вниз головой по гулкой мостовой
 
Вслед за собой война меня влачила
 
И выучила лишь себе самой,
 
А больше ничему не научила.
 
Итак, в моих ушах расчленена
 
Лишь надвое война и тишина —
 
На эти две — вся гамма мировая.
 
Полутонов я не воспринимаю.
 
Мир многозвучный!
 
   Встань же предо мной
 
Всей музыкой своей неимоверной!
 
Заведомо неполно и неверно
 
Пою тебя войной и тишиной.
 
 
Разумеется, Слуцкий видит жизнь «неполной», но разве бывают поэты, воспринимающие все и всех? Вряд ли. Как бы ни был мудр поэт, у него есть и потолок и стены. Мир Слуцкого отнюдь не узок, и меньше всего можно назвать его поэзию камерной. Мне она представляется народной, но, конечно, нужно прежде всего договориться о значении этого слова. Народными чертами в поэзии иным кажутся внешние и порой поддельные приметы. Если в стихах гармошка, молодицы, старинный песенный склад и прилагательное после существительного — такие стихи причисляются к народным, хотя даже в глухой деревне можно теперь услышать радио и патефон и хотя тем языком, который мерещится тому или иному поэту, никто вокруг него не разговаривает. Называя поэзию Слуцкого народной, я хочу сказать, что его вдохновляет жизнь народа — его подвиги и горе, его тяжелый труд и надежды, его смертельная усталость и непобедимая сила жизни:
 
 
 
А я не отвернулся от народа,
 
С которым вместе голодал и стыл,
 
Ругал похлебку, осуждал природу,
 
Хвалил далекий, словно звезды, тыл.
 
Когда годами делишь котелок
 
И вытираешь, а не моешь ложку, —
 
Не помнишь про обиды. Я бы мог.
 
А вот не вспомню. Разве так, немножко.
 
 
Он противопоставляет себя и отщепенцам и льстецам:
 
 
Не льстить ему. Не ползать перед ним.
 
Я — часть его. Он больше, а не выше.
 
 
Конечно, стих Слуцкого помечен нашим временем — после Блока, после Маяковского, — но если бы меня спросили, чью музу вспоминаешь, читая стихи Слуцкого, я бы, не колеблясь, ответил — музу Некрасова. Внешне нет никакого сходства. Но после стихов Блока я, кажется, редко встречал столь отчетливое продолжение гражданской поэзии Некрасова.
 
 
Вот о военных связистках:
 
Я встречал их немало, девчонок!
 
Я им волосы гладил,
 
У хозяйственников ожесточенных
 
Добывал им отрезы на платье.
 
Не за это, а так
 
   отчего-то,
 
Не за это,
 
   а просто
 
      случайно
 
Мне девчонки шептали без счета
 
Свои тихие, бедные тайны.
 
Я слыхал их немало, секретов,
 
Что слезами политы.
 
Мне шептали про то и про это,
 
Про большие обиды!
 
 
О военных вдовах:
 
 
Она войну такую выиграла!
 
Поставила колхозы на ноги!
 
Но, как трава на солнце, выгорело
 
То счастье, что не встанет наново.
 
… … … … … … … … … … … …
 
Вот гармонисты гомон подняли,
 
И на скрипучих досках клуба
 
Танцуют эти вдовы. По двое.
 
Что, глупо, скажете?
 
Не глупо! Их пары птицами взвиваются,
 
Сияют утреннею зорькою.
 
И только сердце разрывается
 
От этого веселья горького.
 
 
О булочниках… О бане…
 
 
Там по рисунку каждой травмы
 
Читаю каждый вторник я
 
Без лести и обмана драмы
 
Или романы без вранья.
 
 
Особенность гражданской поэзии Слуцкого в том, что она глубоко лирична. У нас часто под видом гражданской поэзии печатаются рифмованные передовицы, фельетоны, авторы которых подражают интонациям Маяковского и располагают слова «лесенкой», или, наконец, псевдоэпические оды. Слово «лирика» в литературном просторечье потеряло свой смысл: «лирикой» стали называть стихи о любви. Такой «лирики» у Слуцкого нет; я не знаю его любовных стихов; может быть, он их никому не показывает, а может быть, еще не написал. Однако все его стихи чрезвычайно лиричны, рождены душевным волнением, и о драмах своих соотечественников он говорит, как о пережитом им лично. Пожалуй, единственное «любовное» стихотворение посвящено чужой страсти: