Время созидать

– Не боись, не траванешься, – усмехнулся хозяин фляги.
Горький напиток обжигал горло, но тепло от одного глотка сразу разлилось во всем теле – тепло и спокойствие.
Саадар порылся за пазухой и извлек пастушью флейту.
– Купил в порту по дешевке, – ответил он на вопросительный взгляд Тильды. Хитро сощурился: – Кажется, эту песню ты знать должна.
Переселенцы захлопали невпопад, тут же к Саадаровой флейте присоединились бубен, свирель и скрипка.
– Давай, сыграй! – выкрикнул кто-то. Саадар улыбнулся Тильде:
– Если только ты споешь.
– Ты что!.. Я не умею!
– Умеет! – широко ухмыльнулся Арон. И хитро посмотрел на нее. Разумеется, когда-то она пела сыну колыбельные, но… Как давно это было!
Саадар поднес флейту к губам, и тихая, одинокая мелодия осторожно вплелась в скрип дерева и плеск волн. Тильда действительно узнала песню с первых аккордов: она часто слышала ее в столице.
Сердце билось так сильно, звенело в ушах, и два раза она пропустила вступление, слушая игру Саадара.
 
 
Обещай мне, что будешь рядом,
 
Мне не нужно иных даров.
 
Будет солнце дремать за садом,
 
Будет мирным наш тихий кров…
 
 
Постепенно вступали и свирель, и скрипка, и бубен. И музыка, кажется, заворожила всех – и оцепенение, скованность таяли. Казалось, что раздвинулись стены каюты, и где-то впереди, вдалеке, встает в туманной рассветной дымке незнакомый остров, и солнце золотит пыльную дорогу, которая поднимается на высокий склон – к маленькому домику на краю утеса.
 
 
За друзей, что придут к нам в гости,
 
Выпьем чашу-другую мы,
 
Будет небо и будут звезды,
 
Но не будет уже войны…
 
 
Темнота брала маленькую каюту в кольцо, за бортами сонно вздыхал океан, а хор голосов – нестройно, невпопад подпевал ей, и каждому, наверное, виделась та далекая земля, к которой так долго и так трудно будет плыть. Тильда видела здания в лесах, бесконечные крыши, множество труб, деревья, купола, шпили, а дальше, за крышами и мостами – серебрилась река, и там открылся голубой глазок неба, чистый и светлый, как крохотная, но способная разгореться в большое пламя искорка надежды.
  
20
 
Дерево под ладонями было шелковистым, гладким и очень твердым. Выбеленная морем коряга удивительно походила на вставшего на дыбы коня, и воображение мгновенно дорисовало картину: рыцарь древности с копьем в руках убивает морского гада. Возможно, этот рыцарь придется по душе сыну… или Саадару.
Конечно, ни настоящего инструмента, ни возможности вымочить дерево у Тильды не было, и дело продвигалось тяжело. Но работа захватила ее.
Она сидела на каком-то ящике, прислонившись спиной к нагретому дереву борта, и вырезала из куска плавника фигурку. Иногда она вскидывала голову и смотрела, как хитро сплетаются вверху облака с парусами, путаются в тросах.
Нежаркое солнце по-осеннему ласково согревало лицо.
– По всему кораблю ищу, а ты вона где! – прозвучало над головой, и Тильда вздрогнула, невольно закрыв работу руками.
Но это был Саадар, он широко улыбался. Его огромная фигура заслонила свет.
– Я чего хотел-то… – Он немного помялся, отыскивая что-то в кармане куртки. – Сам-то я такие штуки не люблю, а тебе, можа, понравится…
На колени рядом с начатой фигуркой лег круглый сверток в промасленной бумаге размером с яблоко. Тильда с любопытством развернула его… Это и было яблоко. Карамельное.
– И как…
И как он угадал – с точностью астронома? Откуда мог знать, что незамысловатое ярмарочное угощение она любила за вкус лета, восхитительно пахнущего медовыми днями беззаботной юности?..
– Спасибо! Арону очень понравится…
– Это тебе. – Саадар присел рядом. – Вон, с лица спала, а ему что – он мальчишка, все как в бездонную яму.
 
– Он мальчишка, и он растет!..
Соблазн попробовать яблоко был велик. Тильда и не помнила уже, когда в последний раз они досыта ели, наверное – еще в Даррее, перед пожаром. Всю дорогу их скудные обеды и ужины – каша, хлеб, временами рыба, если удавалось купить, или дичь, если удавалось поймать. А тут – сладкое, сочное карамельное яблоко!
– Ну уж нет. Поделим поровну.
Тоненькая, но крепкая корочка ломалась под ножом с нежным хрустом – так ломаются дни лета, когда листва начинает ржаветь. Часть Тильда оставила Арону.
Они молча ели яблоко, и Саадар смотрел на нее хитро, как заговорщик. Этот его вид отчего-то развеселил Тильду.
– Почему ты так смотришь?
– Да… Подумалось вот… Не знал, что ты сладкое любишь! Надо же, грозный мастер, а до сладкого – что ребенок!
Тильда смущенно улыбнулась.
– А в детстве нам не особенно и позволялось такое. Матушка считала, что от этого зубы портятся и язву можно нажить. Я верила в это, когда была маленькой.
– В степи самое вкусное – плов, – ответил весело Саадар. – Вот приплывем в Хардию, я сготовлю вам с Ароном такой, как в ражаде.
Некоторое время они обсуждали сходства и различия степной и южной кухни, и Саадар рассказывал, как по большим праздникам они собирались всем ражадом и готовили главные угощения: плов с бараниной, золотистый от куркумы, с зирой и барбарисом, тонкие лепешки, начиненные мясом. В его рассказах степь, какую он помнил, оживала палевыми цветами трав и бледного неба, полосой запахов и звуков, что тянулась за становищем.
Тильда не выпускала из пальцев корягу, в которой уже смутно угадывались очертания лошади и человека. Нет, то будет не рыцарь, а кочевник на коне, вскачь несущийся по-над степью!..
Пальцы жгло от предвкушения интересной работы.
– А в то лето мне минуло семь, и отец взял меня в дозор, как взрослого… – Саадар вдруг прервался, хлопнул ладонью по колену: – Вот я старый дурень! У меня тут кой-чего еще есть. Думал еще в порту подарить, да позабыл, а сейчас увидел тебя с этой деревяшкой и припомнил. – Саадар достал из кармана небольшую книжицу и короткий карандаш. – Вот, купил в Гритте. Плыть-то, поди, скучно будет, а ты скучать не привыкла, а?
Тильда посмотрела на него растерянно и выдохнула:
– Это же… очень дорого! У нас и так денег в обрез…
Но не удержалась – провела рукой по чуть потертому переплету, который выдавал вещь пусть и бывшую в употреблении, но недешевую. На обложке – идиллическая сценка из сельской жизни: пастух отдыхает у озера, а по холмам рассыпаны овцы – как тоска мастера, который делал этот переплет, о мире без горестей и печалей.
Первые листы оказались исписаны мелким убористым почерком.
– Она уже немного… хм, – Саадар заговорил смущенно. – Досталась мне чуть ли не задаром. Может, умер кто, и слуги покрали да распродали добро? Как знать.
Тильда уловила в его голосе горькое сожаление. Как будто он досадовал на то, что на дорогие подарки ему не хватает – и вряд ли когда-нибудь хватит денег.
Но ведь это так неважно!..
– Спасибо.
Почему так сложно найти нужные, верные, правильные слова? У поэтов древности это получалось – одним словом выразить все.
Но она не поэт. И кажется, впервые пожалела об этом! Ведь Саадар так хорошо понимает силу слова – не то что она. Он умеет убеждать.
А для нее слова – шелуха, глупость, ведь важного словами не скажешь. Только делами.
Но ей так хотелось отблагодарить Саадара!..
Она не поэт – но художник. Тот самый, что когда-то в юности сбегал из дома, чтобы рисовать Ларт, крепость, холмы и море, и акацию, взломавшую корнями каменные плиты полуразрушенного внутреннего дворика, и солнечные горячие полосы, что ложатся на дорогу, и виноградники, и медленно бредущих по дороге быков…
Кажется, она так давно не рисовала в удовольствие, для себя! Может, несколько лет.
– Не двигайся и смотри в одну точку.