"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

И отец Иона жестом прекратил дознание, да и дознаться уже было невозможно, вдова только выла и всхлипывала, казалось, что она уже и вопросов не слышит, да и обмочилась под конец. Палачи отпустили верёвку, развязали ей руки, положили на лавку, а женщина даже и не попыталась одеться, так и лежала на лавке нагая, с полузакрытыми глазами, и дышала тяжко, вздрагивала всем телом.
— Ну, что ж, — подвёл итог отец Иона, — пока умысла мы не выявили. Оденьте её и проводите в крепкий дом, и пусть покормят её.
Он стал вылезать из-за стола, так что тяжеленная лавка упала, спешил обедать.
Они вернулись в таверну, и монахи снова позвали кавалера за стол.
Он сидел с ними, и есть ему пока не хотелось, а вот они были голодны. Волков подумал о том, что люди эти крепки духом: бабу замордовали до беспамятства, дело для них привычное, и теперь с нетерпением ждут обеда.
И то ли взгляд его поймал отец Николас, то ли мысли слышал его, в общем, он вдруг заговорил с ним:
— А что печалится наш добрый человек, устали вы, хвораете или никак ведьму жалко?
Волков замялся с ответом. За него заговорил другой.
— Тут любой бы пожалел такую, миловидна она, — сказал отец Иоганна.
— Да, — изрёк отец Иона, — всеми чертами соблазнительна жена сия.
Волков косился на монахов, молчал думая, чтобы ответить, жалеть ведьм ему вроде не пристало, врать он не хотел, но и правильного ответа не находил. А худой отец Николас, полная противоположность отцу Ионе, смотрел на него водянистыми, серыми, проницательными глазами и говорил вопросы ему, как гвозди вбивал:
— А слышал я как вы, друг мой, ведьму до смерти, где-то запытали? Как ещё одну сожгли где-то в землях какого-то барона на западе? А чернокнижника не жалко было в Фёренбурге?
Всё знал о нём отец Николас. И Волков молчал. Боялся он, что этот поп с рыбьими глазами и про Агнес знает. Да поп видно не знал про девочку. Он вдруг изобразил подобие улыбки и сказал:
— Не грустите, рыцарь, вдова не ведьма. Жечь её не придётся.
Волков и представить не мог, какой груз лежал на нём, а как услышал он эти слова, так груз тот исчез, растаял. Он выпрямился, удивлённо и обрадованно переспросил глядя на отца Иону:
— Не ведьма?
— Раз брат Николас говорит, что не ведьма — значит не ведьма, — заверил тот, — нет в наших землях лучшего знатока. Он со взгляда одного их видит.
Волков ещё раз взглянул на отца Николаса, на его худое лицо, лысеющую голову, рыбьи холодные глаза. И подумал, что плохо себя почувствует любой, на кого своими внимательными глазами в Трибунале будет смотреть этот человек. А отец Николас произнёс:
— Не волнуйтесь, рыцарь, вдова не виноват, а бумага, что её обвиняет, так то навет.
Волков чуть подумал и спросил:
— Так, значит, вдову отпустим?
— Да как же так, господин сердца моего, — искренне удивился отец Иона, — сами же меня иссушали вопросами своими о содержании для людей ваших, волновались, кто им заплатит, а тут хотите вдову отпустить?
— Так вроде она ж не виновата, неужто мы её имущества лишим? — удивлялся кавалер.
— Её, нет, коли не выясним какого греха за ней, а вот с того кто навет писал, с того возьмём, милостивы к нему не будем, — заверил отец Иоганн. — Навет то грех большой, коли муж писал, так много возьмём, но тут жена навет писала, от ревности бабьей, думаю, так и с мужа её возьмём, хотя и меньше.
— Завтра розыск начнём, и тут уж вам нужно будет расстараться. Нужно найти клеветника. Не может Трибунал без серебра, — подвёл итог отец Николас. — Вы и сами то знаете.
И с этим кавалер был согласен, ему нужно было почти сто монет в месяц, для солдат Брюнхвальда, да за трактир платить, да за богатый стол для отцов-инквизиторов. Тут им стали носить еду: зайцев в кувшинах печёных с молоком и чесноком и пряными травами, буженину свежайшую в горчице и соли. Хлеба, доброе пиво. Такое доброе, что пролив его на стол, так к столу кружка прилипала — не оторвать.
Вечером за окном выл ветер, вроде как с юга шло тепло. Кавалер валялся на кровати, а брат Ипполит, Сыч, Ёган и Максимилиан сидели у жаровни под свечой и монах читал всем, в какой уже раз, книгу про разных злых существ. Читал про ведьм. Волков знал этот отрывок уже наизусть, слушать ему было лень, да и тоска какая-то на сердце была, всё Брунхильда вспоминалась ему, и он сказал:
 
— Ёган, иди, запряги телегу, возьми Сыча и езжайте в магистратуру, туда, где эту вдову держат.
Все уставились на кавалера удивлённо, а он продолжал:
— Привезите мне её сюда.
— Ведьму сюда? — удивился Сыч. — К вам?
— Не ко мне, скажи, что святые отцы поговорить с ней хотят.
— Отпустят ли? — сомневался Еган, которому вовсе не хотелось, по ночи и по холоду, таскаться за ведьмой.
— Не отпустят, так не отпустят, идите, — настоял Волков. И кинул им свой плащ. — Накиньте на неё когда повезёте, что б ни кто не видел её тут.
Сыч и Ёган ушли, забрав плащ, нехотя и недовольные, а Максимилиан просил монаха:
— Брат Ипполит, почитай ещё.
— Поздно уже, — отнекивался монах.
— Почитай, уж больно интересно про ведьм, или научи меня читать на языке пращуров, — не отставал молодой человек.
Брат Ипполит покосился на кавалера, и, не услышав его возражений, начал читать дальше.
Кто ж не отпустит ведьму, когда святые отцы из Трибунала просят. Вскоре на пороге комнаты стояла трясущаяся от холода вдова. Сыч стянул с неё плащ. Монах и Максимилиан пошли из комнаты, Волков сказал Ёгану:
— Ступай на кухню, там буженина от ужина осталась, кусок принеси и хлеба и пива.
Когда все ушли, кавалер сказал женщине:
— Подойди к жаровне, согрейся.
Женщина поклонилась, подошла к жаровне и стала греть руки.
— Знаешь, зачем тебя привезли? — спросил Волков.
— Да, господин, не девица малая, знаю, — покорно говорила она, не поднимая глаз на него.
— Так раздевайся.
Она послушно стала снимать платье, осталась в рубахе нижней и спросила:
— Рубаху снимать?
— А чего же не снимать, стесняться тебе нечего, изъянов в тебе нет, всё ладно у тебя. Ты красивая. Да и рассмотрел я тебя всю. Ни одну из баб своих я так не рассматривал, как тебя.
Она сняла рубаху, бросила её на пол рядом с жаровней. Тут Ёган еду принёс.
Волков дал вдове поднос:
— Ешь.
— Это мне всё?
— Да, садись на кровать и ешь.
Она ела быстро и жадно, видать не очень кормили её в тюрьме магистрата.
Грязная, волосы растрёпаны, а всё одно красивая, нечета, конечно Брунхильде, та молодая, здоровая, от той бабья сила так и льётся наружу, но и эта тоже красива. Волкову захотелось её немного успокоить, и он сказал:
— Ты не волнуйся, я святых отцов уговорю, что б тебя отпустили.
Она перестала жевать, хоть и рот был полон еды, уставилась на него, помолчала, осознавая слова его, а потом даже прослезилась.
— Что? — он усмехнулся. — Не бойся, не дам тебя в обиду. Если конечно, ласкова будешь.
Она быстро проглотила еду, молитвенно сложила руки:
— Господин мой, избавьте меня от этого всего, уж буду ласкова с вами, как ни с кем не бывала. Прошу вас, — она схватила его руку, стала целовать и целовать. — Господи, я за вас молиться буду до смерти, и сыновьям своим накажу.
— Ладно, ладно, доедай, — он отнял у неё руку и погладил её по голове и по спине нежно, и по заду. — Доедай. И посмотрим, как ты ласкова можешь быть.
  
Глава 5
 
— Сударь мой, недопустимо сие! — тряс подбородками и щеками отец Иона. — Недопустимо! Разве ж это можно? Разве ж так подобает?
Волков не мог понять: это монах так злится или так напуган. Он стоял, молчал, слов оправданий не находил.
— Нет, друг сердца моего, нельзя, возбраняется это, — продолжал монах. — Вы ж рыцарь божий, сила ваша не в крепости рук, а в крепости духа. Как же не устояли вы перед грехом прелюбодеяния. Ничтожна сила духа вашего пред лоном смазливой вдовы. И какой же вы тогда рыцарь?