"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Известны, — кивал отец Николас.
Вдова, подвывая, делала то, что ей говорили, а кавалер и залитый краской монах, осмотрели все, что было необходимо, и первый раз, за всю свою жизнь, созерцание красивого женского тела не принесло Волкову никакого удовольствия.
— Мы не нашли у неё никаких пятен, святые отцы, — сказал кавалер.
— Так, что ж, нет пятен, ясно, — произнёс отец Иона.
— Мне можно одеться, господин? — всхлипывала вдова?
— Зови меня святой отец, а не господин, — терпеливо говорил отец Иона, — а одеваться я тебе ещё не разрешаю. Палач, сын мой, поставь эту женщину на колени, на лавку, и наклони её, что бы свет падал ей на спину в избытке.
Сыч поставил женщину на колени на лавку как просил глава Трибунала, а тот продолжил:
— Добрый рыцарь и ты брат монах, посмотрите, как следует, есть ли у неё на крестце и промеж ягодиц, над задним проходом, шрам как от усечения или как от прижигания?
Волков и монах опять смотрели на вдову, разглядывали на совесть.
Кавалер глянул на монаха, тот только головой помотал и кавалер сказал:
— Нет, шрамов мы не видим.
— Палач, сын мой, а знаешь ли ты как проверять родинку, что на боку у неё? — спросил отец Иона у Сыча.
Волков был удивлён, но его Сыч это знал.
— Да, святой отец, — отвечал Сыч. Тут же достал из шва рубахи на рукаве большую иглу, показал её монахам. — Могу проверить.
— Так делай, добрый человек, — благословил монах.
Сыч подошёл к женщине, деловито поднял её руку и сказал:
— Держи, не опускай.
Вдова тонко завыла, а потом и громко ойкнула, когда большая игла вошла ей в родинку на пол фаланги пальца. Затем Сыч вытащил иглу и стал давить родинку, и когда выдавил каплю крови взял её на палец и показал Трибуналу:
— То не отметина нечистого, тут кровь есть.
— Ну, что ж, — отец Иона сложил руки молитвенно, а писари стали складывать свои бумаги и перья, — на сегодня всё. Одевайся, дочь моя. Господин рыцарь, пусть люди ваши проводят её в крепкий дом, до завтра.
— Держат пусть милостиво, без железа, — добавил отец Николас. — Угрозы мы в ней пока не видим.
— Куда, куда меня? — не понимала женщина, торопливо одеваясь.
— В тюрьму, — коротко отвечал ей Сыч и помогал ей одеться. — Не бойся, велели тебя в кандалы не ковать.
— Так за что же? Разве не убедились, что я не ведьма?
— Святые отцы завтра продолжат Инквизицию, — сказал Волков, — Сыч, проследи, чтобы у вдовы была хорошая солома, и хлеб был.
— Я соломы дам ей из телеги, и рогожу тоже, чтоб не замёрзла за ночь, — обещал Фриц Ламме по прозвищу Сыч.
— Ну, что ж, братия, — выволакивал своё грузное тело из-за стола брат Иона, — раз хорошо сегодня поработали, будем и есть хорошо.
Брат Иоганн и брат Николас согласно кивали, а монахи-писари и вовсе похватали вещи свои и чуть не бегом кинулись прочь из склада, побежали к телеге, удобные места занимать, а то последнему пришлось бы ногами до трактира идти.
Кавалер был удивлён, день только к середине шёл, а члены комиссии уже закончили дела, но не поучать попов, не спрашивать о том не стал. Он охрана Трибунала, а как вести Инквизицию попы и сами знали. Сел на коня и поехал в трактир с Максимилианом и Ёганом. А Брюнхвальд с Сычом повезли вдову в тюрьму.
В трактире монахи позвали его к себе за стол, он согласился. И трактирщик сам стал носить им еду. Горох с толчёным салом и чесноком, кислую капусту, жареную на сале, с кусками колбас и вымени, и рубец со свежим луком, бобы тушёные с говядиной и много пива чёрного, хлеба. Кавалер смотрел и удивлялся тому, как много могут эти монахи сожрать, уж больше чем солдаты. Тем более, когда еда такая вкусная. А уж сколько ел отец Иона, так троим солдатам хватило бы. Он с хрустом корки ломал свежайшего хлеба, и этим куском загребал из большой миски с бобами жижу и отправлял себе в рот, и ложкой закидывал бобы, и тут же выпив пива, брал пальцами кусок рубца, пальцем же мазал его горчицей с мёдом и кидал вслед пиву. Если монахи о чём-то говорили, то отец Иона на слова времени не тратил, он молча придвигал себе блюдо с капустой, и начинал есть её прямо с общего блюда. И никто ему не возражал.
 
Кавалеру долго любоваться на всё это не хотелось, как следует поев, он откланялся. Но к себе не пошёл, велел трактирщику греть ванну, хотя нога в этот день его почти не донимала.
  
Глава 4
 
Ни рогожа, ни солома вдове не помогли. Утром следующего дня привезли её к месту, так она зубами стучала, и синей была. Только тут в зале и согрелась, когда Сыч поставил рядом с ней жаровню. И сидела она там с палачом и его двумя помощниками из солдат. А день уже шёл во всю, петухи отпели давно, и позавтракали все давно, а Инквизиция не начиналась, Трибунал не ехал к месту, потому как отец Иона опять сидел в нужнике.
Наконец, он вышел, вздыхал и кряхтел, и молился тихонько, с трудом пошёл к телеге и как обычно со скамейки полез в неё, а братья монахи ему помогали.
Вдову опять раздели, но осматривать на сей раз не стали. В потолке был крюк, там, в обычные дни весы висели, так Сыч с помощниками туда вставили блок, в него верёвку продели. И по приказу брата Николаса, вдове выкрутили руки назад, и привязали к концу верёвки и теперь, когда брат Николас делал знак, помощники Сыча тянули верёвку, но не сильно, не сильно. Так чтобы рук бабе не выламывать, но чтобы она говорила без лукавства.
— Говори, — бубнил монотонно брат Николас, читая по бумаге, — наговаривала ли ты нездоровье на людей, желала ли смерти скотам их. Огня имуществу их?
— Нет, нет, никогда, — лепетала женщина.
Брат Николас делал знак палачам, и те тянули верёвку вверх, и женщине приходилось вставать на цыпочки, чтобы руки её не вылетели из суставов. А брат Николас повторял вопрос:
— Говори, наговаривала ли ты нездоровье на людей, желала ли смерти скотам их, огня имуществу их?
— Нет, Господи, нет, — стонала вдова. — Никогда такого не делала.
Брат Николас делал знак и палачи чуть отпускали верёвку, но не так, чтобы несчастная могла разогнуться, и дать облечения рукам своим. Она так и стояла, согбенна, смотрела в пол, а руки её были выше её головы.
— Варила ли ты зелья, чтобы травить скот, привораживать чужих мужей, варила ли ты яды, освобождала ли дев незамужних от бремени спицей, отваром, заговором? Смотрела ли ты на детей и беременных злым глазом, лиха им желая?
— Нет, никогда, — шептала женщина.
— Громче говори, громче, — настаивал брат Иоганн. — Господь и мы слышать тебя должны.
— Нет, нет, — кричала вдова, срываюсь на визг.
И тут снова брат Николас делал знак, и палачи снова тянули веревку, почти отрывая вдову от пола. И брат Николас снова читал тот же вопрос:
— Варила ли ты зелья, чтобы травить скот, привораживать чужих мужей, варила ли ты яды, освобождала ли дев незамужних от бремени спицей, отваром, заговором? Смотрела ли ты на детей и беременных злым глазом, лиха им желая?
Каждый вопрос он повторял дважды. И все они были об одном и том же. Волков перестал слушать вопросы, и стал думать о своих делах. Он хотел написать банкиру в Ланн, чтобы тот узнал, всё ещё настаивает ли на его поимке папский нунций. Так же ему хотелось знать, как там живёт его Брунхильда, расстались они с ней не очень ласково. Как она себя ведёт без него. И не стал ли кто к ней ходить. Но об этом он у банкира справиться не мог. Сколько он так размышлял, кавалер не знал. Время потерял.
Да тут палачи, кажется, переборщили, женщина пронзительно закричала, и Волков стал опять прислушиваться к вопросам и приглядываться к происходящему. И он понял, что отец Николас задаёт одни и те же вопросы по кругу. Сначала это его удивило, а потом он понял, что так будет продолжаться и дальше, может и несколько дней подряд, пока силы у того, кто пытается скрыть истину, не кончатся и он начнёт говорить правду, или даже то, что от него хотят услышать. Женщина отвечала всё тише, и невразумительнее, её ответы всё больше походили на долгие всхлипы. Кавалер стал ждать, когда отец Ионе об обеде уже вспомнит.