Дао Дзэ Дун (СИ)

Страхов скривил дурацкую гримасу.
— «Противозаконно»… Пока разобрались бы с бюрократией и твоими правами, могло быть уже поздно… — На последнем слове Дрозофила сделала апокалипсическое ударение. — Может, энигму упустили только из-за того, что не успели вовремя все согласовать и все подвести под законные основания…
У Страхова по спине пробежал холодок.
— Что… кого-то… вроде меня… что, просто упустили тогда?..
О том, что Равновесие… и, вообще, реальность нового мира может быть настолько хрупкой, он еще не думал. Никогда еще не допускал, что край пропасти может быть так близок.
Дрозофила отвернулась.
— Хотела бы и я знать об этом… Может, и больше тебя… Хотела бы я знать кто… — Она вздохнула тяжело и — о, чудо! — сняла свою китайскую фуражку, оставшись эдаким взъерошенным чертиком.
Страхов решил сдержать улыбку.
Со спинки переднего кресла опустился столик, Дрозофила положила на него фуражку. Рядом, как будто в специально сделанную для этого, выемку — опустила свое яблоко. И… опрокинула еще пятьдесят грамм, запив их соком.
Страхов спохватился и вынул из подлокотника свое пиво, отхлебнул. Отличное, другого и ожидалось!
Дрозофила мило шмыгнула остреньким носом и сказала уже довольно и примирительно:
— Вот меня тоже, считай, украли — и ничего, я неплохо себя чувствую… И никому до этого дела нет.
Она ожидала вопроса, но не дождалась. Страхов выдержал паузу.
Тогда она всем телом, полулежа в кресле, повернулась к Страхову и сказала:
— Все, я готова.
Страхов внутренне собрался и пока остался сидеть, как сидел:
— Я тут не местный, порядков не знаю. Ты уж предупреди…
— Я буду вербализовать, — сказала Дрозофила и положила ему руку на предплечье.
Страхов взял пиво в другую руку.
— Тебе ведь интересно, почему я отличаюсь от других аутов, и, вообще, почему это меня к тебе приставили?
— Я даже не надеялся узнать это, — искренне обрадовался Страхов, хотя, конечно, оставил в сознании маячок недоверия — мало ли, чем она его сейчас загрузит, и где правда, а где нет.
Но, демонстрируя доверие, он повернулся к ней так, чтобы получилась симметрия тел, а разговор — максимально уютным и доверительным.
— Вот и хорошо, — расплывчато, слегка хмельно улыбнулась Дрозофила. — Для тебя это, считай, еще один тест, а для меня… Мне просто надо вербализовать иногда, ты же сам врач, знаешь.
Страхов кивнул — врачом он, считай, был, — и пожалел Дрозофилу, видя, что она жутко одинока в своей свободе разгуливать по миру в старинной китайской форме.
— Заодно и время пройдет. Для разнообразия надо еще кому-то в жилетку поплакаться. Не одной же королеве… — шепотом пробормотала Дрозофила.
— А это кто, королева? — понадеялся Страхов на пьяную утечку, но зря.
— Потом узнаешь, — взмахнула ручкой Дрозофила. — А я, знаешь, я ведь питерская…
— Так я и знал, — не сдержался Страхов и сразу пожалел.
— Как это? — сразу насторожилась Дрозофила.
— А по улыбке, — сам мягко улыбаясь, стал объяснять Страхов. — У питерских девушек улыбка такая — одновременно высокомерная, провокационная и… ну, скажем, опасливая, немного нервная.
— Тоже мне физиономист. Пальцем в небо, — хмыкнула Дрозофила, но не отвернулась. — А у танзанийских?
— У каких?
— У танзанийских девушек?... Меня уже в пять лет в Танзанию увезли… Из двора такого питерского — представь, да? — прямо к зебрам и жирафам в саванну. Там, между прочим, все так улыбаются… Зебры, масаи… геенны.
— Все, молчу… попал, — сдался Страхов, поставил бокал на свой столик, и прикрыл своей рукой ее руку, которая оказалась холодной и хрупкой, с острыми костяшками.
Дрозофила родилась на Охте… Нет, своего настоящего имени она скажет, оно у нее, как у индейцев, секретное-запретное, она его скажет только тому, за кого уж точно замуж выйдет. Проехали!
Родители были микробиологами, оба увлеченные, кандидаты наук. А еще — фанаты Гринписа. Воевали в Питере. Она помнила, как однажды летом ее взяли на большой мост, и туда приехали еще пары с детьми. На вид группа из детского сада под чутким руководством старших осваивала достопримечательность, глазела на проплывавшие низом кораблики, кто-то из взрослых что-то рассказывал им и куда-то показывал, было интересно.
 
Оказалось же, что они, дети малые, были прикрытием. Кто-то из родителей, не ее, люди с альпинистской подготовкой, двое или трое, забрались на нижнюю сторону моста и там, лазая, как обезьяны, укрепили, где надо, суперпрочные тросы.
А потом все разошлись по домам, пообедали, отдохнули и к ночи — дело было в начале лета, как раз в пору белых ночей, — все собрались снова, но уже не одной кучей на мосту, а рассредоточенными по разным берегам группками — смотреть, что будет. Были еще какие-то незнакомые люди с зачехленными коробками. Потом, когда все расчехлили, оказалось — телевизионщики.
А все было подстроено к тому, что должен был проплывать по Неве какой-то корабль из Евросоюза якобы с опасным химическим грузом, наличие которого скрывалось от общественности. Для чего он приплыл, она не помнит. И вот мосты развели… но не совсем. Между ними провисли эти тросы с транспарантами. Было интересно — как праздничные растяжки над Невским.
Она еще не могла узнать, что там было написано, потом, гораздо позже, родители нарисовали и сказали:
WELCOME ECoPOISONING !!
 Часть вторая. (Окончание) 
«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЭКоОТРАВЛЕНИЕ !!»
Причем первые две латинские буквы EC были изображены в виде логотипа Евросоюза — EC, — то есть EuropeanCommunity, а маленькое «о» — в виде красного кольца с точкой, которым маркируют боевые отравляющие вещества типа зарина и замана.
Родители очень гордились этой выходкой, как и всеми другими. Акцию потом показывали по телевизору — ее фиксировали с разных точек. Корабль вроде бы так и не остановился, но то ли антенну, то ли всю мачту ему тросом снесло под Троицким мостом.
А потом рядом с ними, на Охте, стали строить небоскреб. «Иглу» Газпрома. Несмотря на все народные протесты.
«Они посадили небо на иглу!» Родители и их друзья, что приходили в гости, часто повторяли эти слова, поэтому она их хорошо запомнила.
У папы с мамой были озабоченные лица, и она пыталась вообразить, как это можно посадить небо на иглу. И однажды ей показалось вдруг, когда она смотрела вверх, что небо — это огромный голубой шарик и все находится в нем… И если шарик посадить на иглу, он что?.. Правильно! Она очень испугалась, рассказала об этом друзьям и воспитательнице — этой ее гринписовской агитацией в младшей группе детсада родители тоже потом гордились и часто об этом эпизоде напоминали. А потом она спросила родителей, когда они за ней пришли… Воспитательница сказала, что такого быть не может, что «посадить на иглу» это теперь значит просто начать строительство очень высокого дома. Подружки ее тоже не сильно испугались и не поверили, что небо может лопнуть… А вот родители переглянулись и сказали, что это очень похоже на правду, но бояться пока не стоит и небо еще можно спасти.
Когда она подросла, родители ее уверяли, что, именно эта ее фантазия окончательно убедила их, что нужно уезжать. Так они решили, когда стало ясно что строительство не остановить и родная Охта вот-вот превратится в жуткий враждебный мир с иглой, проткнувшей небо.
— Представь, они ведь всерьез думали, что не выдержат и сойдут с ума, если останутся и каждый день будут видеть эту… этот голубой «привет от Фрейда»! — В тоне Дрозофилы слышалось все больше осуждения.
— Почему голубой? — не понял Страхов.
— Ну, он же весь стеклянный… — объяснила Дрозофила. — В общем, я не могу понять их. Мир-то всегда меняется, что с этим сделаешь?.. Детство уходит, как-то ведь люди это нормально переживают. Ну, есть ностальгия… Нормально! Теперь и полечиться можно. Кому-то ведь и своих болот жалко было, которые потом Питером застроили… Так ведь, скажи, так?